И как хорошо, если школе удается прийти на помощь неразумным родителям, не понимающим огромного значения их любви для каждого ребенка!

МАМА, ДОЧКА И БОЖЕНЬКА…

Мать-сектантка, усердно посещающая моления, полуграмотная женщина, отнюдь не склонна насильно вовлекать свою дочь в секту. Но не хочет, чтобы дочь училась. Нет, дочь, по глубокому убеждению матери, не должна быть умнее других… Станет ученой — уйдет от матери, перестанет уважать, возгордится. Нет и нет, спасутся только простые люди, смиренные.

Когда дочь, ученица седьмого класса, готовит уроки, мать гасит в комнате свет:

— Я работаю, а дома хочу отдохнуть… Не могу при свете отдыхать, глаза болят…

Дочь не спорит, уходит готовить уроки в ванную.

Мать за ней:

— Я плачу за свет. Гаси. Сил нету…

Так каждый вечер, когда мать и дочь вместе, начинается упорная борьба матери с дочерью. Иногда пропадают учебники. Нет, мать их не выбрасывает, нельзя, — за них деньги платили. Мать их где-нибудь прячет. Дочь ищет и находит. На школьные тетради мать, будто нечаянно, ставит грязные кастрюли. Ну нечаян-»но и нечаянно, что скажешь?

Во всё это трудно поверить, но это так.

И что удивительно — дочь хорошо учится. Упорно. Стиснув зубы. Не спорит, но и не уступает. Нельзя готовить уроки в ванной комнате, уходит на кухню. Нельзя на кухне, уходит к подруге. Но учится. А девочке только четырнадцать лет.

Такой характер.

Так она отстаивает себя.

И всё в ней — характер, упорство, мягкая, но непреклонная манера отстаивать свое — представляется нам великой тайной. Откуда это?

Но, может быть, здесь нет тайны. Следует только вглядеться, вдуматься, постараться понять.

Девочке-семикласснице очень дорога школа, дорог пионерский отряд, в котором всё совсем по-иному, чем дома. И эта школа, пионерский отряд — ее вера, ее настоящий дом, ее выход в другую жизнь из затхлого мира евангельских цитат и благочестивых причитаний. Это — ее бунт против скорбно поджатых губ, разговоров о боженьке, не мешающих матери зло ткнуть кастрюлю на школьную тетрадь дочери. Чем сильнее повседневная, мелочная настойчивость почти что безумной матери, тем упорнее порыв девочки к чему-то другому, свободному, светлому…

Но посмотрите в ее глаза, — в них нет радости.

Мать-сектантка в этом всё же преуспела. Она каждый день, каждый час отнимает у девочки радость.

— Опять раскидала свои бесовские книжки! — кричит мать.

К матери ходит учительница из школы, в которой учится девочка.

К матери ходит старшая вожатая пионерской дружины.

С матерью говорят соседки.

Не помогает.

Ожесточаясь, она кричит:

— Моя дочь! Не отдам…

И девочка просит:

— Не трогайте маму! Она — хорошая…

Девочка жалеет мать.

Так они и живут вместе. Старшая работает, хорошо работает. Она платит за квартиру. Она кормит и одевает девочку. Не хочет, но всё же покупает ей учебники. И молится кому-то, чему-то очень мрачному, отнимающему радость, свет.

Так идет жизнь в этой маленькой семье, — жизнь, в которую вмешался боженька.

БЕРЕГИТЕ ДЕТЕЙ!

Девятилетний Женя выглядит шестилетним, так он мал и худ. Как будто кто-то мешал ему расти, развиваться. Вы говорите с ним, и убеждаетесь, что он с трудом, с мучительной задержкой складывает слова.

— Это у него пройдет, — сказали мне в детском доме, воспитанником которого Женя стал совсем недавно. — Он хороший малыш, но еще не пришел в себя.

Несчастье этого хорошего малыша заключалось в том, что он жил вместе с родной матерью, Валентиной Ивановной.

— Женя, ты бы хотел вернуться к маме? — спрашивают у малыша.

— К другой? — говорит он осторожно.

От товарищей по школе он узнал, что есть другие матери, и вот готов вернуться… но не к своей. К другой!

Родная мать выгоняла его из дому в шесть-семь часов утра и уходила на работу. Выгоняла в любую погоду, даже в самые жестокие зимние морозы:

— Ведь в комнате вещи… Вдруг уйдет, а дверь останется открытой…

Она возвращалась домой поздно, иногда и после двенадцати часов ночи. Только тогда прокрадывался за нею в комнату замерзший, голодный, смертельно уставший малыш. И сразу же сжимался в комок, принимая на свое худенькое тельце неизбежные побои.

В свое время мать сумела получить по ордеру вместо тринадцатиметровой комнаты двадцатиметровую, и только потому, что у нее ребенок. Общественные организации завода, где она работает, устроили малыша сперва в круглосуточные ясли, а затем в круглосуточный детский сад. Там мальчик жил в тепле, окруженный заботой.

Но пришло время поступать в школу. Он, как и положено, вернулся к матери. И все два года, прошедшие с того дня, когда он вернулся к матери, он был как бы зажат в тяжелой, неумолимой руке.

Когда его взяли в детский дом, Женя стал оживать, выпрямляться. Как проникновенно произносит он простое слово: суп. Его кормят. Никто его не гонит. Не бьет. С ним ласковы и внимательны, даже чуточку внимательнее, чем с другими детьми.

* * *

…Молодая женщина двадцати восьми лет явилась в суд. Там по заявлению отдела народного образования решалось дело о лишении ее родительских прав.

Женщина принарядилась, — голова кокетливо повязана шелковой косынкой. Но из-под надвинутой на лоб косынки смотрят угрюмые, холодные глаза.

— Признаю лишение материнства, — говорит она с готовностью, даже с поспешностью…

Будто боится, что не успеет сказать об этом. — Но, может, вы любите своего мальчика? Она пожимает плечами:

— Нет, зачем же?

Свидетели называют ее:

— Эта женщина.

Судья называет ее:

— Ответчица. Все избегают назвать ее матерью. Суд лишил «эту женщину» родительских прав, выселил из комнаты. Ребенка передали в детский дом.

Лишение родительских прав она встретила как дар судьбы, как избавление от тяжелых обязанностей.

Против выселения она яростно протестовала:

— Не имеете права!

Когда она выходила из зала судебных заседаний, от нее все сторонились. Вокруг нее образовалась пустота. Это ее не беспокоило, как не беспокоило и лишение родительских прав. Но придет, обязательно придет день, когда она почувствует тяжесть, ужас одиночества. Что может быть страшнее такого одиночества — при живом сыне?

И ни один голос не поднимется в ее защиту.

Она сама выбрала свой путь и свою судьбу.

Детей нужно охранять. Всеми силами нашего общества. И не только в таких особых, чрезвычайных случаях, но и тогда, когда их оскорбляют дурным примером, равнодушием.

Дети — это зримое бессмертие!

ПОДВИГ ЛЮБВИ

В тяжелые дни блокады в Ленинграде были люди, которые, сами шатаясь от слабости, находили в себе огромные душевные силы и брали в свой дом осиротевших детей. Это и не назовешь иначе, как великим подвигом любви.

…Работница железной дороги шла из Павловска в Ленинград. Враг в эти дни наступал с особой яростью. На всех путях, ведущих в город, рвались снаряды. Женщина очень устала, ей было очень тяжело. Дойдет ли? На дороге она увидела двух девочек, двух сестричек, жавшихся в ужасе друг к другу. Казалось, у женщины не хватит сил, чтобы спасти самое себя. А тут нашлись силы сразу для всех троих — для девочек и себя.

Затем они, потерявшие родителей, стали ее детьми, она — их матерью.

Я знаю и другую женщину — работницу текстильного комбината имени Кирова. В 1941 году, в начале войны, она увидела на дороге маленького мальчика. Горели дома. Работница подняла плачущего ребенка и понесла его на руках в свой дом. У нее появился сын, а ребенок перестал быть сиротой.