И вот еще одна ленинградская мать.

…Евгения Александровна не решается ни о чем рассказывать в присутствии девочки, а та не хочет ее отпустить.

— Ну ты, мамин хвостик, — говорит она Леночке, — я скоро вернусь…

И девочка, улыбаясь, выпускает ее руку. Она привыкла к этому шутливому и ласковому прозвищу.

Евгения Александровна рассказывает:

— Вы хотите знать, как произошла наша встреча? У меня было большое горе — умерла пятнадцатилетняя дочь, Наташа. Меня разбил паралич, я лежала в больнице. Иногда на кровать присаживался врач, беседовал со мной. Он не утешал, нет. Он ничего не советовал, только рассказывал. С внушенной мне мысли о еще более тяжкой участи осиротевших детей, нуждающихся в матери, началось мое выздоровление.

Выйдя из больницы, Евгения Александровна твердо решила взять на воспитание осиротевшую девочку. Ей хотелось, чтобы эта девочка была похожа на ее покойную дочь, на Наташу. Она искала. Ходила в детские дома, смотрела на детей, выбирала. У этих детей уже был кров. Многие из них были очень привлекательны: окрепшие, с живыми ясными глазами. И всё же Евгения Александровна продолжала искать.

Ей рассказали, что демобилизованный солдат, вернувшийся из военного госпиталя, привез с собой пятилетнюю девочку, найденную на дорогах Литвы. Он вез ее, завернув в шинель, так как на ней было одно только рваное платьице.

— Я увидела эту крошку, — рассказывает Евгения Александровна, — изможденную, болезненную, с огромными грустными глазами. Она лежала под шинелью, свернувшись маленьким клубком. Что-то дрогнуло в моей душе. Я подсела к ней. О чем говорить? Стала рассказывать о своей покойной Наташе, жаловалась девочке, может быть, потому, что боялась ее жалоб.

«А знаешь, — сказала Евгения Александровна, — ты очень похожа на Наташу».

«Ты тоже похожа на мою маму, — ответила ей девочка. — Ты тоже маленькая…»

«Пойдешь со мной?»

Девочка посмотрела на солдата. Тот улыбнулся и кивнул головой.

Евгения Александровна сказала мне:

— Если спросить, кто кому должен быть благодарен — она мне или я ей, — на это трудно ответить. Мне кажется, что так у всех, кто усыновил, в грозные годы войны осиротевшего ребенка. Чем несчастнее был ребенок, чем больше он требовал заботы, — тем он становился дороже.

В старой тетради, где была сделана эта запись о ленинградских матерях, к сожалению, не нашлось адреса Евгении Александровны. Я помню, что она живет на Васильевском острове. Отчетливо вспомнилось мне, что в конце разговора она сказала:

— Да, я уверена, что забота о Леночке помогла мне спасти и самоё себя.

Вероятно, это действительно так.

С ЧЕГО БЫ ЭТО?

Алексей Иванович Кочкарев сам никогда не слушал лекций, которые читались в клубе, где он был директором. Он считал себя выше этого.

Но, никогда не бывая на лекциях, Алексей Иванович любил задерживать лектора в своем кабинете и запросто поговорить с ним. Как культурный человек с культурным человеком. О современных проблемах, о данном этапе. После такого разговора он чувствовал себя каким-то освеженным.

…И вот они сидят друг против друга — директор клуба и педагог, прочитавший только что лекцию о родительском авторитете и силе личного примера в воспитании детей.

— Вот, скажите, — говорит Алексей Иванович проникновенным голосом бывшего руководителя художественной самодеятельности, — откуда берется детская ложь?

Утомленный лектор не уверен, что ему следует повторять свою лекцию специально для директора клуба, однако уклониться от разговора тоже считает неправильным. Он уже готов приступить к объяснениям, как вдруг на столе директора клуба звонит телефон.

Алексей Иванович, поморщившись, взял трубку и сразу же заговорил измененным голосом:

— Вам директора?… Его нет. Вышел… Куда? Он передо мной не отчитывается… Повторяю: директора клуба здесь нет!.. Когда он будет? Не знаю… Кто говорит?… Посторонний. Могу передать по слогам: по-сто-рон-ний! Понятно?

Тут Алексей Иванович сердито бросил трубку на рычаг и раздраженно сказал лектору:

— Не дадут поговорить!.. «Кто у телефона?» Подумаешь! Так я и обязан докладывать всякому… Так вот, поймите мое положение: лжет мальчик нагло, прямо в глаза. По всякому поводу и безо всякого повода. Что вы на это скажете? По какой причине? Кто научил? И груб. Откуда она — грубость в ребенке, растущем в культурной семье, у культурных родителей? Не торопитесь отвечать, я вам сам скажу. Всё потому, что нет настоящего воспитания в школе. Не обижайтесь, но школа не на высоте. Куда это годится, в самом деле? Ну, ошибся мальчик, неправильно решил задачу. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А учитель ставит двойку. Я и говорю сыну: «Подлец твой учитель! Пойду и поговорю с ним. А ты послушай». Приходим в школу, заходим в учительскую, и говорю я учителю: — «Вы бы хотя для разнообразия поставили моему сыну хорошую оценку, а то всё двойки и двойки…» Что же мне ответил учитель? «Вы бы, — говорит он, — хотя бы для разнообразия заставили вашего сына готовить уроки…» Острит! Понимаете, вместо того чтобы ответить мне по существу, острит. Тут я, конечно, не вытерпел и заговорил с учителем со всей прямотой и резкостью. А он что? «Прежде всего, — говорит, — попросим вашего сына выйти за дверь и подождать. Ему незачем быть свидетелем такого недостойного разговора. Пусть выйдет, а мы поговорим более спокойно и постараемся понять друг друга». — «Нет, — заявляю я, — пусть постоит здесь. Я отец и лучше знаю, где должен находиться мой сын. Пусть послушает». А учитель говорит моему сыну, чтобы он вышел, и он выходит. Какой же после этого может быть авторитет у отца? И где же тут контакт между школой и семьей?

Алексей Иванович, перейдя на проникновенно-грустный и доверительный тон, продолжал:

— Так вот, сейчас в младших классах закончились экзамены. Все товарищи моего сына перешли в следующий класс, а он остался на второй год в том же классе. Даже до экзаменов его не допустили. Пять годовых двоек! Пять! Единственная пятерка. Грустная шутка. И опять я пришел в школу к классному руководителю. Говорю: «Допустите его к экзаменам! Он должен перейти в следующий класс. Вот жена тоже говорит, что нашему Владику стыдно оставаться на второй год, ведь он мальчик с такими способностями…» Что же мне отвечает классный руководитель, педагог, так сказать? Он прямо так и говорит: «Вы сами виноваты. В году баловали своего Владика, в каждой двойке обвиняли учителей, а не его. И он ничего не делал, ваш сын. Уроки пропускал. В кино по десять раз на одну и ту же картину ходил, благо бесплатно». Так что же, мне у своего ребенка деньги за вход в клуб брать? Ну, распорядился, чтобы моего сына пропускали во всякое время в кино бесплатно. Так можно ли отца упрекать за это? Не грубо ли со стороны учителя? Нет, я этого так не оставлю! Буду жаловаться… Много еще неурядиц в вопросах воспитания детей. Конечно, сына своего я смогу защитить. Но иногда всё-таки задумываешься, что бы такое сделать, чтобы он не лгал, не грубил, не ленился. Вот и возникает потребность поделиться мыслями с понимающим человеком. Хотя ничего, конечно, вы мне не в состоянии посоветовать. Знаю, знаю: как только дело доходит до советов по конкретному поводу, тут лектор и в кусты… Не обижайтесь, не обижайтесь. Я ведь сам культурный работник. Конечно, ваша лекция, вероятно, была очень полезна для масс. Я лично лекций не слушаю. Что можно сказать в лекции? То, что давно всем известно. Будьте здоровы. Очень приятно было поговорить с вами.

Алексей Иванович встал и тем самым дал понять лектору, что разговор закончен.

ВМЕСТЕ СО ШКОЛОЙ

Петр Сергеевич шел в школу, как ему казалось, в последний раз.

Четыре года он бессменно был председателем родительского комитета. Сын, окончивший школу, еще будет приходить на традиционные встречи выпускников, а ему, отцу, здесь нечего будет делать. Сейчас он отчитается перед родителями и, возможно, больше сюда уже не вернется. Может быть, просто так зайдет к директору, к некоторым учителям, как к хорошим старым друзьям…