Они вышли через северные ворота — грубые, необтёсанные, с вырезанными весами и монетами, блестевшими в утреннем свете, как отголоски «Тридцать первого». Илай оглянулся: башни, рынок, крики рабочих — всё дышало знакомым ритмом, будто город не рождался, а копировал старшего брата, добавив штрихи новизны. Нэн шагала впереди, сжимая свёрток, не замечая схожести — или не желая. Её взгляд был прикован к горизонту, где ждал триумф.

Руины встретили холодным ветром, гнавшим снежинки на обломки, острые и живые. Дорога к «Тридцать первому» вилась через остатки старого мира — разбитые стены торчали, как кости мёртвого зверя, покрытые снегом. Брусчатка трескалась под ногами, проваливалась в ямы, где чёрная вода застыла льдом, отражая тусклое небо. Винделор шёл первым, плащ колыхался, рука на ноже — привычка, жившая глубже усталости. Он останавливался, прислушиваясь: вдали лаяли собаки, за развалиной мелькнула тень, слишком быстрая для человека.

— Держитесь ближе, — бросил он, не оборачиваясь, голос резал тишину, как лезвие. — Тут не только псы.

Илай сжал винтовку, металл холодил ладони сквозь перчатки. Взгляд цеплялся за детали: ржавый остов телеги утонул в снегу, осколки стекла блестели в рамах, как глаза мёртвого города. Руины дышали заброшенностью, но в тишине таилось живое — шаги мародёров или эхо их дыхания. Нэн шагала молча, лицо напряжённое, пальцы теребили шнурок свёртка, будто он был якорем.

Путь занял часы. Протоптанная дорога давалась легче, но солнце не пробило тучи. Раз Винделор замер, подняв руку. Из-за груды кирпичей донёсся скрежет, будто металл волокли по камням. Илай вскинул винтовку, сердце стукнуло, но Винделор покачал головой.

— Ржавый лист на ветру, — пробурчал он, голос низкий, как гул земли. — Идём.

Руины редели, открывая пустырь, за которым чернели ворота «Тридцать первого». Стальные створки возвышались, покрытые инеем, блестевшим в слабом свете. Резьба весов и монет проступала сквозь грязь, как знак судьбы. Город ворчал вдали: дым поднимался над башнями, молоты стучали, смешиваясь с криками стражи.

Винделор остановился, глядя на ворота. Илай встал рядом, сердце билось быстрее — возвращение было шагом назад, в прошлое, что он хотел забыть. Нэн подошла последней, взгляд прикован к городу, в глазах искра — не страха, а предвкушения, холодного и острого.

— На месте, — тихо сказала она, сжимая свёрток, как оружие.

Ворота скрипнули, выпуская пар, створки разошлись, как пасть зверя. Зима сковала пустырь льдом, наст хрустел под сапогами, припорошенный снегом. Стража — двое в меховых плащах, с копьями, чьи наконечники блестели инеем, — шагнула навстречу. Лица обветренные, красные, суровые, дыхание вырывалось клубами.

Нэн выступила вперёд, протянула свёрток. Пальцы развязали шнурок, вытащила бумагу с печатью Аласадов — чёрной, с весами, казавшимися живыми.

— От Маркуса Аласада, — сказала резко, голос прорезал морозный воздух, как нож. — Документ дома Аласад.

Старший стражник, с седой бородой из-под капюшона, взял бумагу, глянул на печать, кивнул.

— Проходите, — буркнул он, отступая. — Без досмотра.

Винделор и Илай двинулись, плащи хлопали на ветру, руки прятались в рукава от холода. Илай глянул на стражников — те отвернулись к воротам, будто их не было. Нэн шагала последней, засовывая бумагу в свёрток, пальцы дрожали от мороза, но не от страха.

Улицы «Тридцать первого» встретили сыростью и шумом. Снег лежал тонким слоем на базальте, но город не замер: телеги скрипели под дровами, оставляя колеи, торговцы выкрикивали цены на уголь и солонину, прикрывая лица от ветра. Оборванцы копались в сугробах, стража в мехах шагала, постукивая древками по камням. Дым плавилен висел над всем — густой, едкий, оседал на башнях, черневших под тучами. Всё как прежде, застывшее в зимней дрёме, как зверь, что спит, но дышит.

Илай поднял взгляд к башне Аласадов. Её силуэт резал небо, будто выросла — этаж или два прибавилось за их отсутствие. Леса вокруг верхних ярусов стояли, покрытые инеем, стук работ доносился сквозь ветер, слабый, но живой. Винделор проследил за взглядом, губы дрогнули.

— Растут, — бросил он, голос хриплый, как треск льда. — Как грибы зимой.

Нэн промолчала, взгляд цеплялся за башню, лицо напряжённое. Она ускорила шаг, троица двинулась глубже, оставляя ворота и хруст снега. Улицы сужались, рынок шумел слева — торговцы перекрикивали друг друга, предлагая рыбу и уголь, ветер гнал снежную пыль. Снег покрывал прилавки, но суета не утихала: голоса сливались, пар висел, запах соли и дыма пропитал всё.

Через ряды торговец — широкоплечий, в меховой шапке, с красным лицом — выкрикнул, глядя на Винделора:

— Эй, путник! Редкие товары! Ракушки с Чёрного моря, карты, путеводители! Сплетни с караванов!

Винделор замедлил шаг, глянул на Нэн и Илая.

— Догоню, — сказал он, свернул к прилавку, где торговец раскладывал свитки и раковины, блестевшие, как осколки неба.

Нэн кивнула, пошла дальше, сжимая свёрток, Илай замешкался, глядя вслед. Шагнув, он зацепил прилавок — лоток с яблоками и морковью опрокинулся, овощи посыпались в снег.

— Что творишь, щенок⁈ — рявкнул торговец, низкий, с редкой бородой, бросаясь к товару. — Воришка? Карманы набить?

— Не крал, — буркнул Илай, но слова утонули в гуле.

Он присел, собирая яблоки, но торговец оттолкнул руку.

— Не трогай! Пересчитаю, не уйдёшь!

Илай уловил обрывки разговора Винделора:

— … Чёрное море… Вайсы… отдай девчонку…

Сердце ёкнуло. Он делал вид, что собирает морковь, напрягая слух, но торговец заорал:

— Хватит копаться! Не хватает двух яблок! Сдам страже, ворюга!

Винделор подошёл, взгляд холодный, рука на плече Илая.

— Отвали, — бросил торговцу, голос резкий, как ветер. — Или передам Маркусу Аласаду, как ты обманул его гостя.

Он кивнул на плащ Илая, где под снегом проступали весы с драконом. Торговец побледнел, рот захлопнулся, он отступил, бормоча. Винделор потянул Илая, они двинулись, догоняя Нэн, скрывшуюся за углом.

Илай вырвался, тихо спросил:

— Что за разговор?

Винделор остановился, пар поднимался в морозном воздухе.

— Посланник Вайсов, — ответил спокойно. — Предлагал место в караване к Чёрному морю, если сдам Нэн.

— Что сказал?

— Что у меня карта от Теркола, — Винделор хлопнул по груди. — Если хотят встретиться, пусть принесут посерьёзнее.

Илай замер, пытаясь понять, шутит ли он. В глазах Винделора — спокойствие человека, видевшего много сделок.

— Шутка, Илай, — добавил он, голос смягчился. — Их подачки не нужны.

Илай выдохнул, напряжение отпустило, он кивнул. Доверие к Винделору держалось, хоть шаталось, как лёд. Взгляд скользнул к Нэн впереди — её расчёт отдалял её.

В башне Аласадов мороз сменился теплом очагов и запахом мяса. Стражники провели через двери в зал — длинный, с высоким потолком, где балки блестели в свете факелов. Гобелены с весами висели, стол уставлен блюдами: оленина дымилась, хлеб рядом с яблоками, кувшины с вином темнели. Зима осталась за стенами, но холод гулял в сквозняках.

Маркус Аласад восседал во главе — широкоплечий, с сединой в бороде, взгляд острый, как нож. Рядом семья: жена в платье с мехом, дочь теребила кубок, сын — с жёсткими скулами — смотрел в стол. Все обернулись, шаги троицы гудели по камню.

Нэн шагнула, лицо спокойное, глаза горели. Положила свёрток перед Маркусом, развязала шнурок.

— Бумаги Вайсов, — сказала твёрдо, голос резал тишину. — Всё, чтобы их уничтожить.

Маркус взял документы, пробежал взглядом, улыбка расцвела. Хлопнул по столу, рассмеялся — низкий звук заполнил зал.

— Великолепно! — воскликнул он. — Их башня рухнет, мы поднимемся выше всех!

Семья оживилась: жена кивнула, дочь подняла кубок, сын усмехнулся. Аласады ликовали, голоса сливались, Маркус подвинул Нэн стул.

— Сделала больше, чем ждал, — сказал он, наливая вино. — Назови цену.

Илай стоял поодаль, наблюдая. Нэн улыбнулась, взяла кубок, голос твёрже: