• асимметрия грамматических значений 90–93, 138–140, 211–212

• «общее значение» грамматической формы 210–211

• асимметрия строения морфологических парадигм 42–43, 52–66,156–158

• идиосинкретичность звуковых признаков —71–73

• иррегулярность заполнения синтаксической конструкции 190–191

Смысл и его свойства —

• множественность 193–195,321

• нелинейность 268–270, 272–275, 319, 324–325, 327, 331, 336, 344

• открытость смысла: смысловая трансцендентность 260–261, 321–323, 342–343, 345–347

• субъективность 260, 285–286, 293–294, 335, 343 целостность 321, 323–324, 330–332, 344

• языковой образ и смысл 258–261, 273

• Смысловая индукция 326–328, 331–334, 336, 342, 344–346

• ○ мотивный анализ смысла 335–347

• ○ роль образа в смысловой индукции 327–328

• ○ фузия смыслов: смысловая «плазма» 322, 326–328, 341, 344, 346

• Стратегия языковой деятельности —

• ○ операционная стратегия 55–62, 112

• ○ репродуктивная стратегия 56–62, 89–90,112

Текст 318–320,322,324–327,343

• презумпция текстуальности 323–325, 327, 333–334

• текстуальная рамка как средство создания смыслового герметизма 322, 324–326, 328, 343–344, 346

• Элементы языковой структуры в их отношении к языковой деятельности 26

• ○ грамматические парадигмы и конкретные выражения 86–90, 93–99

• ○ синтаксическая структура и коммуникативный прецедент 191–192, 204

• ○ слово и его место в языковой деятельности 206–207

• ○ фонологические оппозиции 70–81, 83–85

• «минимальные пары» слов и омонимы 75–76

• фонологическая структура и звуковой образ слова 69–70, 74–80, 82—84

Язык как конгломерат памяти 13–15, 38–39, 68, 99–100, 102, 104–115, 118–120, 141–142, 186, 204, 221, 260, 297–300, 322

• аллюзии, цитаты, интертекст в повседневном языке 14, 33–34, 105–108, 115, 120–121, 128–132, 168, 199–200

Языковое существование 5–6, 9–13, 16–18, 36, 40, 64, 68–70, 89–90, 104, 111

• дилемма субъекта/объекта в языковом существовании 187, 240–242

• языковое существование как духовная среда 5–6, 9, 104–106, 110–112, 131–132, 318–319

• языковое существование как опыт 5–6, 10–11, 18–20, 27–28, 40, 45–48, 50, 68, 86–87, 119–120, 322

• языковое существование при двуязычии, 112–114

• Языковой образ: общая характеристика — конститутивные свойства —

• ○ визуальный характер 265–267

• ○ воспроизводимость 267–268

• ○ множественность 268–269

• ○ переменная фокусированность 270–272

• ○ пластичность 136–138, 269–270

• ○ непосредственность образного узнавания языкового материала 247

• ○ палимпсестный образ (образ-троп) 263–265

• ○ романтическая и модернистическая теория образа 262–265

• ○ связь образа с языковым выражением 255–259

• ○ языковой образ и коммуникативный фрагмент 279–280

• ○ языковой образ и коммуникативный контур 254

• ○ соотношение языковой формы и значения: роль образа 273–276, 288–292

• ○ отличие образа от смысла 259–261,273

• ○ языковой образ и смысловая индукция 327–328

• типы языковых образов —

• ○ иероглифический 250–252

• ○ картинный 249–250

• ○ кинетический 252–254

• ○ метаязыковой (графический) 254

• функции языкового образа в речи —

• ○ интеграция и синхронизация языкового материала 276–280

• коммуникативный контакт 283–286

• модальная окрашенность высказывания 280–283

• языковой образ и жест 253–254

notes

Примечания

1

Такой подход к языку вытекает из длительной лингво-философской традиции, о которой речь пойдет ниже. Назову сейчас лишь одну работу, в которой этот подход получил афористически отчетливое выражение; я имею в виду Философские исследования Л. Виттгенштейна, и в частности, один из центральных тезисов этой работы, согласно которому употребление языка должно рассматриваться как «разновидность деятельности Tatigkeit) или способ существования (Lebensform)». (Ludwig Wittgenstein, Philosophische Vntersuchungen — Philosophical Investigations, Oxford, 1953, 1:23).

2

Проницательная критика укорененности лингвистики XX века в рационализме минувших столетий содержится в работах Ю. Кристевой. Согласно Кристевой, авангардная поза структурального лингвиста маскирует «мужчину семнадцатого века», чья мысль полностью подчинена глубоко устарелой иерархической и рационалистической идеологии: «Лингвистика все еще купается в лучах систематизирующего мышления, которое преобладало во времена ее зарождения… Ее этические основания принадлежат прошлому — современные лингвисты звучат в своих работах как мужчины семнадцатого столетия… поборники угнетения и защитники разумности социального договора». («L’etique de la linguistique». — Julia Kristeva, Polylogue, Paris: Seuil, 1977, стр. 357).

3

Впрочем, говорить о «неизвестности» того, каким образом знание языка укладывается в сознании говорящих, — значит недооценивать тот материалистический буквализм, с которым наука, от классической работы Якобсона об афазии (Kindersprache, Aphasie und allgemeine Laulgesetze[1941]. — Roman Jakobson, Selected Writings, 1, Phonological Studies, ’s-Gravenhage: Mouton, 1962) до трудов Чомского (Noam Chomsky, Language and Mind, New York: Harcourt, Brace & World, 1968), стремится отыскать объективные психологические и нейрофизиологические параметры, которые бы в точности соответствовали категориям предлагаемой лингвистической теории. Крайним проявлением этой тенденции является стремление локализовать феномен языка в определенном участке мозга — например (говоря только о новейших проявлениях этой традиции), определить, как распределяются различные аспекты владения языком между правым и левым полушарием: См. Roman Jakobson, Brain and Language: Cerebral Hemispheres and Linguistic Structure in Mutual Light, Columbus, OH: Slavica Publ., 1980; В. В. Иванов, Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем, М., 1978, а также выпуск 16 Трудов по знаковым системам (Тарту, 1983), посвященный этой проблеме. Я вовсе не хочу судить о нейрофизиологических аспектах теории разнофункциональности двух полушарий, хотя бы уже потому, что этот предмет лежит вне моей компетенции. Но с чисто филологической точки зрения позитивистский подход к языку как к работающей машине, у которой, как у всякой машины, должно быть свое определенное «рабочее место», не кажется мне продуктивным.

4

«О природе слова». — Осип Мандельштам, Собрание сочинений, под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова, т. 2, Нью-Йорк, 1966, стр. 243.

5

Соссюр, по-видимому, не знал Маркса — во всяком случае, марксистская модель релятивных ценностей, определяющих собой все конкретные акты социального и экономического «обмена», не оставила в Курсе общей лингвистики каких-либо заметных следов. Однако впоследствии, в 1960-е гг., соположение понятий структурной и рыночной «ценности» становится общим местом западноевропейской семиотики. См. в особенности Umberto Eco, ATeory of Semiotics,Bloomington& London: Indiana University Press, 1979 (ч. 3: «A Theory of Sign Production»), а также ранние труды французских семиологов и публицистов (в их числе Кристевой и Барта), группировавшихся вокруг журнала Tel quel. Соответственно, постмодернистическая критика универсализируюших концепций первой половины века часто объединяет марксизм, фрейдизм и семиотику в одну парадигму, в качестве проявлений «теоретического терроризма» (Лиотар) или «тоталитаризма» (Gary Saul Morson, Narrative and Freedom: The Shadows of Time, New Haven & London: Yale University Press, 1994).