А я ведь для тебя выковываю песнь И ожерелием стихи вяжу. По вечерам, когда горящий весь. За дали уползает солнце-жук.

Москва, 1922.

Алексей Авилов.

МОЯ ДУША.

Я клоун в жалком балагане.

Кривляюсь, прыгаю за грош.

Вся жизнь моя прошла в тумане,

Вся жизнь моя — обман и ложь.

В наряде, ярко-полосатом,

С мукой обсыпанным лицом;

Я зазываю, как глашатай.

Зевак перед моим крыльцом.

И для дешевых развлечений

Они приходят в балаган.

Где продан непродажный гений

За позолоченный обман !

Георгий Дешкин.

№ 2.

1924

«Б а л т 1 й с к I й Альманах»

35

ВОРОН.

За окнами — догоранье тихое. Жирный ворон на ветке снежной. Тишиною в сумраке тикая, Наступает час неизбежный.

Предо мною ворон качается, Близко вижу зрачков зиянье . .. Вот опять, опять начинается Пытка моя без названья.

Страшно, страшно пред повелителем, От бездонных глаз не укрыться. Он грозит мне клювом губительным, Черный жезл в когтистой деснице.

Петроград, 1922.

И его не смея ослушаться, Бьются братья в смертном раздоре, Города и престолы рушатся, Корабли погибают в море.

Крик гортанный правит столетьями, Крылья судят ленивым взмахом. И, как снег под когтями этими, Мы осыпемся мягким прахом ...

Сердце, вместе с часами тикая. Замирая, ждет мановенья. Качается ветка тихая, И нет мне спасенья.

Екат. Галати.

*

ТРИОЛЕТЫ.

I.

II.

Письма, письма, как змеи, как птицы. Ползут и летят по всей земле. Что им версты, что им границы. Письма, письма, как змеи, как птицы. Неведомых книг заревые страницы, В огне родятся и тают во мгле. Письма, письма, как змеи, как птицы. Ползут и летят по всей земле.

Фолианты и розы. Вековечная власть. Поцелуи, кинжалы, столетия, миги. Кто помог человеку из чуда украсть Фолианты и розы. Вековечная власть. В Венеции мрамор, вино и страсть. В Болоний мрамор, вино и книги. Фолианты и розы. Вековечная власть. Поцелуи, кинжалы, столетия, миги.

III.

Спиралью сложною вперед,

Но только прямо можешь видеть,

И змия ползь, и орлий взлет.

Спиралью сложною вперед.

Что зацветает, то сгниет.

Кто любит, может ненавидеть.

Спиралью сложною вперед.

Но глаз лишь прямо может видеть.

Москва, ноябрь 1923,

Иван Рукавишников.

«Балт1йск1й Альманах»

№2.

1924

В. Ф. ХОДАСЕВИЧУ.

Деревья Кронверкскаго сада — Невнятен голос был и глух, Как будто н'Ькая ограда От жизни отд'Ьлила слух. Очки поблескивали тускло, Бросая пятна на лицо, А на рук'Ь сухой и узкой Блест-кло тонкое кольцо. Но в голосе жила Психея, Нетронутая, как цветок, И стыло сердце, леден'Ья, Под иглами морозных строк.

Невероятный твой подарок :

Быть может жизнь, быть может смерть.

Был голос глух и взор неярок.

Но потолок син^л, как твердь.

Берлин. 1923.

Глтьб Струве.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЪСНЯ.

Дремлет липа у дверей, Сон проходит вдоль аллей, Лунный движется челнок, Сонно крикнул п'Ьтушок, Спи, мой мальчик, спи.

Спи, любимый, в час ночной Поц-Ьлую ротик твой. Ножку пухлую сожму, Не ступавшую во тьму .. . Спи, мой мальчик, спи.

Из Лилгенкрона. Перевод Калъмы.

Спи, любимый. Час придет, Буря, вьюга заревет. Задыхаясь в сп-Ьшк^Ь злой, Призовешь н'Ьмой покой .. . Спи, мой мальчик, спи.

Дремлет липа у дверей, Сон проходит вдоль аллей, Лунный движется челнок. Сонно крикнул петушок ... Спи, мой мальчик, спи.

МАЛЕНЬКАЯ БАЛЛАДА.

Дрожит султан, звенит мой щит В немолчном ливнк вражьих криков. В нем п^Ьсня арфы не звучит, И не видать Мадонны ликов.

Из Лилгенкрона, Перевод Калъмы.

Во прах посл^дняго плута.

Что сбить с сЬдла меня пытался!

Я выскк луч с его щита

И вид%л, как он распластался.

Вы мой очаг хотели сжечь? Я показал вам мощь мужскую И отираю св-Ьтлый меч, См'кясь, о гриву вороную.

№ 2.

1924

«Балт1йск1й Альманах»

37

ЗАРАЗА

По ту сторону лощины повис над горизонтом червонный диск солнца, окруженный лиловыми, оранжевыми, рубиновыми прямоугольниками и кругами. Они прочно обхватили солнце и вм'бст'Ь с ним двигались книзу.

Все бол'Ье длинныя тЪни стлались на т-Ьсно-сжа-тыя черепицы крыш свернувшагося как в панорам1Ь городка. Можно было различить дв-Ь фабричных трубы, купол почты, башенки готическаго собора.

Желтая с темной позолотой листва, густо покрывшая землю, хрустЬла под ногами. Хруст был МЯГК1Й и, медленно двигавшемуся вдоль опушки лЬ-са челов'Ьку, вселял он тревожные и нехорош1е образы.

— А, вот он! Это чудесно! Вы знаете, я имЪла предчувств1е, что вы именно сейчас придете. Если бы сейчас не пришли, я бы перестала вЪритъ в те-лепат1ю! Чудесно!

Он посмотрел на нее пристально через стекла пенснэ, потом сказал тепло, протятвая ей рук'у:

— Вы знаете, кто вы такая? Вы нав1>рно дочка Бабы-Яги, и не нашей русской, а еще худшей — н1Ьмецкой Бабы-Яги. Она, конечно, старая престарая и составляет ужасныя зелья каждую ночь. Вас она очень бережет и если узнает, что вы со мной встречаетесь, упрячет вас так, что не выпрыгнете.

Д1.вушка стала заливчато смЪяться. Она см-Ья-лась по-Д'Ьтски, во весь рот, и вм'бст'Ь с головой трясся на ней пестрый южно-русск1й платок. Он взял ее за руку, обмотал вокруг пальцев н1Ьжную бахрому платка и заставил ее идти рядом.

— Во-первых, у меня очень хорошая мама, я вам разсказывала, —• а не Баба-Яга!

— Извините!

— Н1Ьт. И кром* того, я в'Ьдь совсем морская царевна, вы знаете. ..

— Ну, что новаго? Вы в%дь должны мнЪ раньше всего разсказать, что вы усп'Ьли за этот день. С самаго утра. Это будет долго продолжаться. Начните скор'Ьй.

Она круто повернулась. Большге голубые глаза были Д1.ТСКИ возмущены.

— Послушайте, вы см1Ьетесь. Это невозможно! Я болтлива, и вам неинтересно меня слушать. Ну хорошо! Теперь я буду всю дорогу молчать. Помните. Ни одного слова!

Они шли н'Ьсколько минут молча. У скамейки остановились, он заставил ее сЪсть и сЬл сам.

— Я вам хочу сказать, но только одну вещь, не больше. Вы знаете, о чем я думала до того, как вас увид'Ьла. Я представила себЬ, что случилось землетрясение, и все погибло. И вот только этот клочочек н1Ьмецкой земли остался на мЪст'Ь. И я с вами.

Он посмотрел на нее искоса удивленным взглядом.

— Современно. Вот,—он задумчиво указал рукой на небо, на котором всЪ краски слились в один багрово-пурпуровый тон — древн1е говорили, что м1р окружен со всЪх сторон пылающей стЬной. Когда-нибудь она рухнет... Я даже думаю, что скоро. Но я совсем не хочу быть Ноем... Это сомнительная слава. Вы хотЬли бы взять на себя отв1Ьтственность за новое челов'Ьчество?

Ея глаза сверкали, и д1>тск1е кулаки сжались.

— Да!

— Вы очень смЪлая! Он взглянул ей в глаза, СЕ'Ьтлые и серьезные под чуть-чуть нахмуренными бровями. Мягким жестом погладил ей волосы. — И очень... чистая!

Она почувствовала себя взволнованной от углу-бленнаго тона, которым были произнесены эти слова, но не хогЬла проявить этого, вскочила, раз-см'Ьялась и схватила его за руку.

—■ Ну, а теперь слушайте, Леонт1й Александрович! Вы знаете, что я 'Ьду в Канаду, что я должна 1Ьхать. Сегодня должно было р'Ьшиться, 'Ьду я или н'Ьт. Сегодня я получила письмо! Угадайте, да или н1Ьт?

Она придвинула свое лицо близко к его лицу. Он видЬл круглыя, упруг1я, н-Ьжным загаром по-дернутыя щеки, два ряда смеющихся очень здоровых б'Ьлых зубов. В ея глазах было напряжен1е ожидан1я и в тоже время, казалось ему, самая настоящая первичная радость.

— Да.

— Н'Ьт! подумайте, подумайте, н'Ьт! Она отв1Ь-тила, что без знан1я англ1йскаго невозможно! У меня сегодня день отчаянгя. Я так много надежд связала с этим. Вы помните, как я радовалась. Это возмутительно, сначала обещать, потом отказать! Я так зла. Но я все равно буду в КанадЪ!