Глава четвертая
Завоеваніе Франціи якобинцами
1. Законодательное собраніе
Паденіе «стараго порядка» сопровождалось, какъ показалъ Тэнъ въ первомъ томѣ своей исторіи революціи, анархіей, принявшей террористическій характеръ. Но эта анархія, поддерживаемая попустительствомъ, а иногда и прямымъ участіемъ властей, еще не представляла собою организованнаго террора, не имѣя соотвѣтствующихъ для этой роли вождей. Скоро однако выдвинулись изъ слѣпой и дикой толпы вожди систематическаго и организованнаго террора, съ появленіемъ которыхъ французская революція вступаетъ въ новый періодъ. Этими вождями явились якобинцы. Выясненіе ихъ связи съ революціонной анархіей и ихъ роль въ превращеніи этой анархіи въ систематическій терроръ составляетъ новую заслугу Тэна по исторіи французской революціи. Сообразно съ значеніемъ, которое Тэнъ придалъ якобинцамъ въ ея исторіи, онъ измѣнилъ и обычное ея построеніе. Вмѣсто распредѣленія фактовъ по очереди законодательныхъ собраній — Національнаго, Законодательнаго и Конвента, Тэнъ разбилъ исторію революціи на двѣ эпохи — эпоху анархіи и эпоху якобинскаго господства. Послѣдней онъ посвятилъ два тома, разсматривая въ одномъ эпоху установленія этого господства — или, какъ Тэнъ выражается — завоеваніе Франціи якобинцами, въ другомъ господство ихъ до конца террора.
Кто же такіе якобинцы? Это понятіе представлялось довольно неопредѣленнымъ: подъ нимъ можно было подразумѣвать членовъ якобинскаго клуба въ Парижѣ и провинціальныхъ клубовъ, находившихся съ нимъ въ сношеніяхъ (афилированныхъ), или членовъ Конвента, входившихъ въ составъ партіи монтаньяровъ, или въ болѣе обширномъ смыслѣ сторонниковъ политики террора. Благодаря Тэну понятіе якобинца получило новое, весьма характерное значеніе историческаго типа, до извѣстной степени объединяющаго разныя его проявленія. Дѣло въ томъ, что Тэнъ далъ понятію якобинца психологическую подкладку. Въ виду этого якобинецъ становится историческимъ дѣятелемъ опредѣленнаго пошиба въ исторіи революціи; съ другой стороны его значеніе расширяется, такъ какъ къ этому типу могутъ подходить разныя лица другихъ эпохъ и народностей.
Еще задолго до того времени, когда Тэнъ приступилъ къ изображенію «Происхожденія современной Франціи», онъ задумывался надъ значеніемъ якобинца въ исторіи революціи.
«Насколько необходимъ психологическій анализъ пуританина, чтобы понять англійскую революцію 1649 г., настолько существенна психологія якобинца для объясненія революціи 1789 года», — писалъ Тэнъ въ предисловіи къ своему сочиненію «Объ умѣ».
Тэнъ не забылъ своего замѣчанія, когда принялся за исторію французской революціи, и руководился имъ какъ основнымъ положеніемъ. Какъ бы ни расходились взгляды критиковъ въ оцѣнкѣ этого труда, въ одномъ не можетъ быть никакого разногласія, — что Тэнъ внесъ въ изученіе исторіи французской революціи психологію, какъ новое научное орудіе. Не случайно, какъ у другихъ писателей, являются у него здѣсь психологическія наблюденія — по принципу и систематически прибѣгаетъ онъ къ психологіи для объясненія событій и людей. Прежде, чѣмъ описывать намъ историческую роль якобинцевъ, передавать намъ ихъ рѣчи и убѣжденія, или оцѣнивать ихъ политическую программу, Тэнъ вводитъ насъ въ ихъ внутренній міръ, раскрываетъ передъ нами источникъ ихъ рѣчей и дѣйствій, объясняетъ, какъ сложился ихъ духовный складъ.
Въ трехъ направленіяхъ проявляется предъ нами психологическая работа Тэна въ исторіи якобинцевъ: въ характеристикѣ отдѣльныхъ лицъ — Робеспьера, Дантона, Марата; въ коллективной психологіи, т.-е. въ описаніи настроенія цѣлыхъ группъ и массъ; наконецъ, въ изображеніи и объясненіи якобинца, какъ общаго типа. Эта послѣдняя задача представляетъ собою самую оригинальную и выдающуюся сторону исторической психологіи Тэна. Другіе историки выдавали якобинцевъ за патріотовъ, или соціальныхъ реформаторовъ, или политическихъ фанатиковъ. Тэнъ разсматриваетъ ихъ прежде всего, какъ натуралистъ, и видитъ въ нихъ особую психическую разновидность. У другихъ историковъ они являются, какъ передовая или какъ крайняя партія, которая только степенью своего патріотизма или фанатизма отличается отъ прочихъ приверженцевъ революціи; у Тэна якобинцы рельефно выдѣляются изъ всей массы французскаго народа, такъ какъ отличаются отъ него своимъ психическимъ строеніемъ.
При такой постановкѣ вопроса Тэнъ обогатилъ исторію французской революціи новою проблемою, которую онъ самъ и разрѣшилъ. Онъ поставилъ вопросъ о происхожденіи этого новаго психологическаго типа въ исторіи — якобинца… У другихъ историковъ не было рѣчи о такомъ вопросѣ, и если онъ когда-либо возникалъ, то разрѣшался внѣшнимъ образомъ — онъ совпадалъ съ объясненіемъ возникновенія якобинскаго клуба въ Парижѣ и его развѣтвленія по провинціямъ. Тэнъ, усматривающій въ якобинцѣ особый психологическій типъ, ищетъ причины его возникновенія въ общихъ психическихъ свойствахъ человѣка и особыхъ обстоятельствахъ, среди которыхъ онъ очутился благодаря обстановкѣ, созданной революціей 1789 года. Эта попытка заслуживаетъ самаго серьезнаго вниманія всякаго историка, психолога или соціолога; ей посвящена особая глава сочиненія Тэна и одна изъ самыхъ замѣчательныхъ всего сочиненія — «Психологія якобинца».
Тэнъ находитъ корни этого типа въ двухъ душевныхъ свойствахъ, весьма распространенныхъ среди людей — въ чрезмѣрномъ самолюбіи и доктринерствѣ (le raisonnement dogmatique). Такимъ образомъ, корни якобинскаго духа существуютъ вездѣ; вездѣ они кроются въ подпочвенномъ слоѣ общества, оставаясь несокрушимыми. Но вездѣ они сдерживаются общественнымъ строемъ, хотя и стремятся прорваться сквозь ветхое общественное зданіе, которое давить на нихъ всею своею тяжестью. «Когда около двадцати лѣтъ юноша вступаетъ въ жизнь, его разумъ, какъ и его гордость одновременно возмущаются. Во-первыхъ, каково бы ни было то общество, къ которому онъ принадлежитъ по своему рожденію, оно оскорбляетъ своимъ строемъ отвлеченный разумъ, ибо оно построено не законодателемъ-философомъ но простому плану, но цѣлымъ рядомъ чередовавшихся поколѣній, которыя его приноравливали къ своимъ разнообразнымъ и измѣнчивымъ нуждамъ. Во-вторыхъ, какъ бы ни были совершенны учрежденія, законы и нравы этого общества, они возникли безъ его участія; онъ не давалъ на нихъ своего согласія; онъ принужденъ имъ подчиниться и идти, подобно запряженной лошади, въ оглобляхъ, подъ сбруей, которую на него надѣли. Наконецъ, какова бы ни была организація этого общества, молодому человѣку почти всегда предстоитъ играть въ немъ весьма второстепенную роль. При самыхъ либеральныхъ порядкахъ и тамъ, гдѣ верхнія ступени общественной лѣстницы всѣмъ доступны, на пять или шесть человѣкъ повелѣвающихъ приходится 100.000 повинующихся; «хорошо говорить, что у всякаго рекрута въ ранцѣ маршальскій жезлъ: 999 разъ на 1.000 рекрутъ, порывшись въ ранцѣ, скоро приходитъ къ убѣжденію, что его тамъ нѣтъ». Неудивительно, если при такихъ условіяхъ рекрутъ склоненъ протестовать противъ кадровъ, его охватывающихъ, если онъ жадно усвоиваетъ себѣ теорію, предоставляющую ему возможность командовать другими. Какая же это теорія? Это общеизвѣстная, выведенная изъ «Общественнаго договора», теорія непосредственнаго народовластія, въ силу котораго авторитетъ и власть должны принадлежать всякому, кто говоритъ отъ имени народа. Это и есть та теорія, которая была исходнымъ догматомъ якобинства. Нѣтъ доктрины, по словамъ Тэна, которая была бы проще и лучше приноровлена къ юношеской неопытности… И Тэнъ приходитъ такимъ образомъ къ выводу, что большинство молодыхъ людей, особенно тѣ, которымъ приходится прокладывать себѣ дорогу при выходѣ изъ школы — всѣ они болѣе или менѣе якобинцы, и якобинство въ этой зачаточной формѣ есть психическій недугъ, обусловливаемый ростомъ — une maladie de croissance!
Однако при обыкновенныхъ обстоятельствахъ эта теорія не опасна. Въ обществахъ хорошо устроенныхъ «болѣзнь не злокачественна и легко исцѣляется». Тэнъ съ обычной своей мѣткостью и не безъ юмора описываетъ, какъ молодые теоретики, немного пороптавши, входятъ въ осуждаемое ими общественное зданіе черезъ ту или другую его дверь, протискиваются до своего мѣста и наслаждаются своимъ положеніемъ, или покоряются судьбѣ.
