Но схизма приводитъ еще другимъ путемъ къ смутамъ террористическаго характера. Если въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ и даже въ цѣлыхъ департаментахъ, въ Бретани, Вандеѣ, въ Эльзасѣ населеніе стоитъ за прежнихъ священниковъ, то большинство общинъ, наоборотъ, относится со злобою къ людямъ, которые брезгаютъ новой конституціей. Они враги народа, измѣнники — не только священники, отказавшіеся отъ присяги, но и всѣ тѣ, кто остается имъ вѣрнымъ. Отсюда самыя дикія насилія противъ нихъ. Изъ Кана, напр., часть національной гвардіи выступаетъ съ заряженными ружьями и пушками противъ сосѣдней общины Верзонъ, потому что тамъ служитъ обѣдню неприсягнувшій священникъ и изъ Кана многіе посѣщаютъ его обѣдню. Слѣдовательно Верзонъ гнѣздо контръ- революціонеровъ. И вотъ толпа изъ Кана врывается въ дома, забираетъ 15 человѣкъ, заподозрѣнныхъ въ ортодоксіи, между ними женщины и дѣвушки, обрѣзываетъ имъ волосы, бьетъ ихъ прикладомъ и, привязавъ къ пушкѣ, ведетъ въ Канъ. При этомъ, конечно, въ домахъ все перебито и переломано; бочки вина разбиты, бѣлье, деньги и посуда раскрадены. Въ Ліонѣ, въ день пасхи, въ 6 часовъ утра толпа, запасшаяся кнутами, нападаетъ на выходящихъ отъ обѣдни женщинъ, повергаетъ ихъ на земь, рветъ съ нихъ одежду и бросаетъ ихъ окровавленными, полумертвыми. — Этотъ способъ потѣшаться до такой степени входитъ въ моду, что даже въ Парижѣ дамы, посѣщающія ортодоксальную мессу, принимаютъ особыя предосторожности. Образуются шайки изъ хулигановъ и заклейменныхъ рецидивистовъ, величающія себя «исполнительной властью и врывающіяся въ дома гражданъ заподозрѣнныхъ въ «антигражданскомъ настроеніи», въ нихъ все расхищаютъ и хорошо еще, если пощадятъ жизнь хозяина,

Мало-по-малу злоба противъ неприсягающихъ священниковъ становится заразительной, охватываетъ все населеніе цѣлыхъ департаментовъ, становится національнымъ вопросомъ. Въ простолюдинѣ просыпается закоренѣлый фанатизмъ. Онъ хочетъ принудить къ присягѣ уклоняющихся отъ нея, закрыть ихъ часовни, привести всю волость или округу къ однообразію въ вѣрѣ. То, къ чему стремилась въ XVI и въ XVII вѣкахъ абсолютная королевская власть съ помощью драгонадъ, становится цѣлью дикой толпы, которая сама прикладываетъ къ дѣлу руки, не забывая своей выгоды, ибо она не хочетъ даромъ работать на народъ и, какъ потомъ сентябрьскіе убійцы, требуетъ и сама захватываетъ свою мзду.

Таковы были практическіе плоды конституціи, выработанной Учредительнымъ собраніемъ, начавшимъ свою дѣятельность при такихъ ликованіяхъ и общихъ надеждахъ.

Между тѣмъ наступилъ конецъ этой дѣятельности. Въ виду бунта на Марсовомъ полѣ 17 іюля Собраніе опомнилось и рѣшилось исправить конституцію, усилить въ ней правительственную власть. Но было поздно. Собраніе утомилось, утратило авторитетъ и правые, вѣрные своей близорукой политикѣ, вмѣсто того, чтобы поддержать образумившихся радикаловъ, мѣшали исправленію конституціи, имъ ненавистной. Собранію пришлось ограничиться при пересмотрѣ самыми незначительными поправками. 14 сентября 1791 года король прибылъ въ Собраніе, чтобы лично заявить о принятіи имъ навязанной ему конституціи. Самая обстановка этой знаменательной исторической сцены обнаружила всю несостоятельность и внутреннюю ложь этой несообразной политической затѣи — конституціи, представлявшей какую-то нескладную амальгаму монархіи и народовластія (démocratie royale). При входѣ короля Собраніе поднялось съ мѣстъ, но привѣтствовало его молчаніемъ. Престола не было, а налѣво отъ президентскаго было поставлено другое кресло для короля. Людовикъ при видѣ кресла смутился, однако, началъ произносить, стоя, формулу присяги; но замѣтивъ, что депутаты сѣли, поблѣднѣлъ и, сидя, закончилъ свою присягу. Собраніе привѣтствовало его кликомъ vive le roi, а президентъ собранія поздравилъ его съ прекраснѣйшей короной на цѣломъ свѣтѣ, подносимой ему любовью и довѣріемъ французовъ и обезпеченной тѣмъ, что Франція всегда будетъ нуждаться въ наслѣдственной монархіи^{48}.

Одновременно съ этимъ на площадяхъ Парижа провозглашалась конституція и толпа плясала вокругъ «древа свободы», украшеннаго трехцвѣтными знаменами.

12 Провозглашеніе конституціи на площади «Рынка невинныхъ» (Marché des Innocents). 14 сентября 1791 г.

Французская революція вступила во вторую свою фазу!

Заканчивая первый томъ своей исторіи революціи, Тэнъ слѣдующимъ сравненіемъ характеризуетъ эти двѣ ея фазы. Есть одна странная болѣзнь, встрѣчающаяся обыкновенно въ бѣдныхъ кварталахъ. Какой — нибудь рабочій, надорванный трудомъ и плохо питаемый, начинаетъ пить; всякій день онъ напивается сильнѣе и болѣе крѣпкими напитками. Черезъ нѣсколько лѣтъ вся его нервная система, уже ослабленная постомъ и чрезмѣрно возбужденная, приходитъ въ совершенное разстройство. Наступаетъ, наконецъ, часъ, когда мозгъ, пораженный внезапнымъ ударомъ, не въ состояніи болѣе приводить въ движеніе мускульный механизмъ; тщетно повелѣваетъ онъ, — его не слушаютъ; каждый членъ, каждый суставъ, каждый мускулъ, дѣйствуя отдѣльно и за себя, конвульсивно содрогается безсвязными движеніями. Между тѣмъ, человѣкъ веселъ; онъ считаетъ себя милліонеромъ, королемъ, онъ воображаетъ себя всѣми любимымъ и почитаемымъ; онъ не чувствуетъ того зла, какое причиняетъ себѣ, не понимаетъ совѣтовъ, которые ему даютъ, онъ отвергаетъ предлагаемыя лекарства, онъ кричитъ и поетъ цѣлые дни, а главное — пьетъ болѣе, чѣмъ когда-либо. Подъ конецъ лицо его омрачается, глаза наливаются кровью. Сіяющія видѣнія уступили мѣсто чудовищнымъ и чернымъ призракамъ; онъ видитъ кругомъ себя лишь угрожающія лица измѣнниковъ, которые прячутся, чтобъ неожиданно наброситься на него, убійцъ, поднимающихъ руку, чтобъ его зарѣзать, палачей, которые готовятъ для него разныя, пытки, и ему чудится, что онъ ходитъ въ лужѣ крови. Тогда онъ бросается на другихъ и чтобъ не быть убитымъ, онъ самъ убиваетъ. Нѣтъ человѣка страшнѣе его, потому что самый бредъ его поддерживаетъ; его сила неимовѣрна, его движенія неожиданны, и онъ, не чувствуя того, выноситъ такія лишенія и поврежденія, отъ которыхъ бы погибъ здоровый человѣкъ. Такъ и Франція, изнуренная голодомъ при монархіи, опьяненная дурнымъ хмелемъ — Общественнаго договора — и множествомъ другихъ горячительныхъ и поддѣльныхъ напитковъ, внезапно поражена параличомъ мозга… Переживши періодъ восторженнаго бреда, она теперь вступаетъ въ періодъ бреда мрачнаго. И вотъ она готова все совершить, все претерпѣть, — готова на неслыханные подвиги и отвратительныя звѣрства, какъ скоро ея руководители, заблуждающіеся вмѣстѣ съ ней, укажутъ ей врага или преграду ея ярости».

Кто удивится этому сравненію, тотъ пусть прочтетъ у самого Тэна страницу за страницей описаніе тѣхъ буйствъ и звѣрствъ, которыя нанизаны въ его разсказѣ, и пусть приметъ во вниманіе, что Тэнъ воспользовался лишь малой долей того, что находилъ въ своихъ источникахъ.

Но дѣло не въ вышеприведенной метафорѣ, а въ томъ новомъ свѣтѣ, который Тэнъ внесъ въ исторію революціи съ помощью историческихъ данныхъ, почерпнутыхъ имъ впервые изъ пожелтѣвшихъ листовъ, сохранившихъ на себѣ отраженіе пережитыхъ страданій. Дѣло въ неотразимомъ выводѣ, который сдѣлалъ Тэнъ изъ собранныхъ и сгруппированныхъ имъ фактовъ. Пока въ Національномъ собраніи раздавались краснорѣчивыя пренія и его комиссіи прилагали новые культурные принципы къ гражданскому законодательству, страна впадала въ полное варварство. Ученые механики, призванные къ обновленію стараго государственнаго механизма, только развинтили его и Франція впала въ то естественное состояніе, которое Гоббсъ опредѣлялъ войною всѣхъ противъ каждаго. Свобода обратилась въ анархію, а анархія всегда заключаетъ въ себѣ терроръ. Такъ было и во Франціи. Но сначала это былъ терроръ неорганизованный, — терроръ грубыхъ страстей и дикихъ инстинктовъ массы. А изъ него мало-по-малу выработался терроръ организованный, систематическій. Этотъ процессъ изображенъ Тэномъ въ слѣдующемъ томѣ, озаглавленномъ у него вторымъ томомъ революціи.