Совершенно, однако, иныя условія представляла революціонная Франція. Все мастерство Тэна проявляется въ изображеніи перелома, произведеннаго въ умахъ современниковъ внезапнымъ крушеніемъ стараго порядка. Ветхія стѣны зданія, подточенныя червями, потрескались всѣ за-разъ и приставленныя къ нему сторожа, добродушные, неспособные, очумѣлые (effarés), никому не мѣшали овладѣть имъ. Въ общей суматохѣ все общество смѣшалось и превратилось въ кричавшую и бѣсновавшуюся толпу; каждый толкалъ и получалъ толчки, всѣ пришли въ восторгъ и поздравляли другъ друга съ тѣмъ, что получили возможность дѣйствовать на просторѣ локтями, всѣ требовали, чтобы возводимыя вновь ограды были сдѣланы по возможности непрочно, а новые сторожа были слабы, безоружны и равнодушны. Все такъ и устроилось, и естественнымъ образомъ люди, находившіеся на первыхъ мѣстахъ, были оттиснуты назадъ, многіе изъ нихъ задавлены въ сутолокѣ и безпрерывной сумятицѣ, которую выдавали за установившійся порядокъ; «красные каблучки и башмаки съ пряжкой (escarpins) затаптывались смазными сапогами и деревянными лаптями». При такихъ условіяхъ догматическій духъ и неумѣренное самолюбіе могли развиваться на полномъ просторѣ; не было болѣе ни стараго строя, который ихъ сдерживалъ, ни физической силы, ихъ обуздывавшей. Наоборотъ, какъ своими теоретическими разсужденіями, такъ и своими практическими постановленіями новая конституція поощряла доктринерство и самолюбіе. Ибо, съ одной стороны, юридически она была основана на чистомъ разумѣ и начиналась анфиладой отвлеченныхъ догматовъ, изъ которыхъ, повидимому, строго выводила свои положительныя предначертанія. Съ другой стороны, на дѣлѣ она предоставляла всѣ органы власти общему избранію и возлагала на клубы контроль надъ властями; это значило назначить премію тѣмъ самонадѣяннымъ честолюбцамъ, которые лѣзли впередъ, потому что считали себя способными, и позорили своихъ правителей, чтобы ихъ замѣстить. Всякій общественный порядокъ представляетъ собою среду, вліяющую извѣстнымъ образомъ на «людское произростаніе», и способствуетъ развитію однѣхъ разновидностей и гибели другихъ. Этотъ строй былъ наиболѣе благопріятенъ для произростаніе клубныхъ ораторовъ, говоруновъ на перекресткѣ, уличныхъ бунтарей, предсѣдателей мѣстныхъ комитетовъ — однимъ словомъ, революціонеровъ и тирановъ. Въ этой «политической теплицѣ» химерическія затѣи и тщеславная надменность (outrecuidance) приняли чудовищные размѣры, и по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ горячія головы дошли до состоянія горячечнаго бреда (les cerveaux ardents deviendront des cerveaux brûlés). Чтобы документально показать потрясающее вліяніе на умы, которое имѣла «катастрофа» стараго порядка, Тэнъ искусно пользуется свидѣтельствами современниковъ. Съ помощью, напр., Малле-Дюпана онъ эфектно изображаетъ передъ нами поразительный и небывалый въ исторіи моментъ, когда рушились во Франціи всѣ какъ общегосударственныя, такъ и провинціальныя, общинныя и корпоративныя учрежденія, когда все разомъ пришлось создавать съизнова, и когда всякій могъ считать себя философомъ, призваннымъ законодательствовать: — «когда съ помощью восьми или десяти готовыхъ фразъ, взятыхъ изъ десятикопѣечныхъ катехизисовъ, тысячами обращавшихся по деревнямъ и слободамъ, всякій деревенскій писарь, надсмотрщикъ у заставы, контролеръ входныхъ билетовъ или вахмистръ, были въ правѣ сочинять проекты конституціи, чинить судъ надъ Малуэ и Мирабо, надъ министрами, королемъ, собраніемъ, церковью, иностранными кабинетами, надъ Франціей и Европой. По всѣмъ этимъ высокимъ матеріямъ, которыя казались ему запретнымъ плодомъ, импровизованный законодатель и судья теперь дѣлаетъ предложенія, читаетъ адресы, говоритъ рѣчи, вызываетъ рукоплесканія, любуясь притомъ собой и своей способностью такъ прекрасно разсуждать и употреблять такія громкія слова. Для него теперь стало обычнымъ дѣломъ, славой и выгодой — произносить рѣчи о вопросахъ, которыхъ онъ не понимаетъ». Въ полномъ блескѣ проявляются талантъ Тэна и полная противоположность его аналитическаго, научнаго метода господствовавшимъ во время революціи пріемамъ отвлеченнаго разсужденія, — когда онъ анализируетъ разницу между способомъ мышленія такого самозваннаго законодателя и человѣкомъ опытнымъ въ политической жизни.
Такова попытка Тэна объяснить произростаніе якобинства; сѣменами этого типа оказались нѣкоторыя общія свойства человѣческой природы, а эти сѣмена нашли себѣ особенно благопріятную почву въ исторической средѣ, созданной событіями 1789 года. Что ядро якобинства составляли люди съ крайнимъ самолюбіемъ и самоувѣренностью, страстно желавшіе властвовать надъ обществомъ, — это не можетъ подлежать сомнѣнію; убѣдительнымъ доказательствомъ справедливости Тэновскаго взгляда могутъ служить между прочимъ письма и признанія одного изъ выдающихся и типическихъ якобинцевъ, 23-лѣтняго Сенъ-Жюста. Помимо этого мы считаемъ особенно поучительнымъ для выясненія психическаго склада зауряднаго якобинца тяжеловѣсныя и объемистыя разсужденія Байёля (Bailleul), написанныя для опроверженія остроумной и талантливой книги г-жи де-Сталь о французской революціи. Эти разсужденія относятся къ 1804 году, т.-е. къ эпохѣ, когда якобинство со своими идеалами и принципами отошло въ область воспоминаній, — и потому такъ интересны, что въ нихъ наглядно отражается самоувѣренность человѣка, который не былъ въ состояніи ничего забыть и ничему не научился. Байёль защищаетъ якобинство не съ увлеченіемъ идеалиста, считающаго неблагородствомъ и измѣною какую-либо критику идеала, которому онъ служилъ, а съ упорствомъ педанта, неспособнаго видѣть ошибки своей программы и своей партіи.
Что якобинцы преимущественно набирались изъ неудачниковъ или, по крайней мѣрѣ, изъ людей, общественное положеніе которыхъ не соотвѣтствовало ихъ притязаніямъ, въ этомъ точно также легко убѣдиться съ помощью біографическихъ словарей и статистическихъ данныхъ, приведенныхъ Тэномъ. Что же касается до психическаго переворота, произведеннаго внезапной катастрофой стараго порядка и необходимостью перестроить общественное зданіе заново и съ самаго основанія — событія небывалаго въ исторіи и предоставившаго полнѣйшій просторъ честолюбцамъ и маніякамъ самолюбія въ родѣ Марата, — то это поразительное зрѣлище нашло въ Тэнѣ живописца, сумѣвшаго передать его яркими и несокрушимыми красками. Можно лишь прибавить къ этому, что психическія черты, составлявшія основу якобинскаго типа, находили себѣ пищу не въ одной катастрофѣ 1789 года, а еще задолго до нея искусственно порождались общественными условіями «стараго порядка». Ничто такъ не развивало и не раздражало самолюбія, какъ всеобщій культъ таланта и геніальности, водворившійся во французскомъ обществѣ одновременно съ сохраненіемъ феодальныхъ общественныхъ традицій. Любопытный образчикъ основаннаго на неудовлетворенномъ самолюбіи якобинскаго настроенія до революціи 1789 года представляетъ собою брошюра Рёдерера, который потомъ сдѣлался, благодаря революціи, синдикомъ Парижа, а потомъ, съ титуломъ графа, однимъ изъ усердныхъ сподвижниковъ и слугъ Наполеона. Брошюра Рёдерера потому особенно интересна, что онъ, какъ прокуроръ мецcкаго парламента, принадлежалъ не къ «обиженнымъ», а къ тогдашнимъ «привилегированнымъ»; но, находя предъ собою преграду основанныхъ на титулѣ привилегій, онъ испытывалъ въ себѣ и искусно сумѣлъ выразить всю жгучесть самолюбія, оскорбленнаго неравенствомъ!
Указанными выше заключеніями Тэна не исчерпывается у него вопросъ о происхожденіи якобинскаго типа. Самолюбіе и родственныя ему психическія ощущенія составляютъ лишь одинъ изъ корней якобинства; другой его психическій корень Тэнъ, какъ выше было упомянуто, усматриваетъ въ особомъ способѣ мыслить и разсуждать — въ разсудочномъ доктринерствѣ, «le raisonnement dogmatique». Въ томъ, что Тэнъ подмѣтилъ и выставилъ на видъ эту черту, заключается самый важный и оригинальный вкладъ, который онъ, какъ историкъ, внесъ въ объясненіе французской революціи; въ томъ, какъ Тэнъ выяснилъ и развилъ свою мысль, обнаруживается спеціалистъ-психологъ, привыкшій дѣлать наблюденія надъ процессами и способами мышленія и надъ возникновеніемъ и сцѣпленіемъ идей. Въ сдѣланной Тэномъ характеристикѣ «разсудочнаго доктринерства» проявляется весь антагонизмъ между духомъ, господствовавшимъ въ революціи, — тѣмъ духомъ, который Огюстъ Контъ называлъ l’esprit métaphysique, а Тэнъ, болѣе правильно, l’esprit classique — и научнымъ духомъ (l’esprit scientifique), который идетъ въ политикѣ и соціологіи не дедуктивнымъ путемъ, но исходитъ, какъ и въ естественныхъ наукахъ, отъ наблюденій надъ условіями и потребностями дѣйствительности. Эта противоположность между направленіями умовъ въ XVIII вѣкѣ и въ ХІХ-мъ наглядно изображена Тэномъ въ противопоставленіи догматическому якобинцу современнаго ему практическаго политика.
