Если бы у Брюнеля была современная система оповещения, ему, возможно, удалось бы навести порядок и тишину в толпе, собравшейся под железной стеной его великого корабля. Как бы то ни было, он был бессилен сделать это, и все действо превратилось в гротескную пародию на великолепно отрепетированную и дисциплинированную операцию, которой он командовал в Солташе. Но откладывать попытку было нельзя, и с тяжелым сердцем он занял свое место на высокой платформе управления чуть раньше половины двенадцатого. Толпа вытягивала шеи, чтобы разглядеть его миниатюрную фигурку, а из-под корпуса доносился стук кувалд, когда люди выбивали огромные клинья, скреплявшие люльки. На более низком уровне стоял Диксон, в чьи обязанности входило передавать приказы бригадам, отвечающим за два проверочных барабана и паровые лебедки для капитального ремонта носовой и кормовой частей. Как только ему сообщили, что клиньев нет, Брюнель приказал ослабить тросы контрольного барабана, после чего по правому борту был вывешен белый флаг - сигнал капитану Харрисону, отвечавшему за лебедки на пришвартованных баржах, что его люди должны взять на себя нагрузку. В то же время Диксон получил приказ запустить паровые лебедки. Когда напряжение было снято, белые флаги взметнулись в знак сигнала к усиленному рывку. В течение десяти, казалось бы, бесконечных минут, пока толпа ожидала движения, которое так и не наступило, слышался грохот, похожий на продолжительную барабанную дробь, когда натянутые цепные покупки вызывали отголоски в железном корпусе. Видя, что силы талей недостаточно для запуска корабля, Брюнель привел в действие два гидравлических тарана. Их действие было настолько драматичным, что во всеобщем волнении и суматохе никто не мог потом сойтись во мнении относительно точной последовательности событий. Раздался внезапный крик, и земля под ногами задрожала, когда с огромной скоростью носовая люлька проскользнула на три фута, после чего ее, очевидно, остановила бригада, управлявшая тормозным рычагом переднего контрольного барабана. Это стремительное движение огромного корабля в их сторону так напугало людей Гаррисона на баржах, что они бросили свои лебедки, а один из них, прыгнув в маленькую лодку, стал грести изо всех сил, уверенный, что его вот-вот завалит. Тем временем команда, обслуживающая кормовую лебедку с барабанным тросом, видимо, была настолько поглощена происходящим и отвлечена толпой, которая теснилась вокруг них, что пренебрегла своими обязанностями. Действительно, пожилой ирландский рабочий по фамилии Донован, который вовсе не был членом банды, то ли сидел, то ли стоял на одной из рукояток лебедки. В следующее мгновение земля снова затряслась, и изуродованное тело Донована пронеслось по воздуху над головами переполненной ужасом толпы. К тому времени, когда банда собралась с духом и надавила на рычаг барабанного тормоза, корма корабля опустилась на четыре фута, убрав слабину в 2½-дюймовом цепном тросе и раскрутив лебедку, как катушку с хлопком, так что ее машущие рукоятки разбили ноги несчастному Доновану (который вскоре умер) и ранили еще четверых. О царившем хаосе свидетельствует тот факт, что сразу после этого несчастного случая Брюнелю помешала расследовать его причину толпа людей. Корреспондент "Таймс" утверждал, что люди неправильно поняли приказ и выпустили больше слабины цепи, когда должны были ее убрать. Другие утверждали, что корабль так и не был остановлен барабанными тормозами, а остановился сам по себе, и это мнение, учитывая последующие события, было, скорее всего, верным. Одно было несомненно, что Брюнель свободно признал впоследствии, когда присутствовал на дознании по делу Донована: рукоятки лебедок должны были быть сняты, как только было вытянуто достаточно слабины троса.
После этой катастрофы Брюнель отложил дальнейшие операции до двух часов дня, а в это время с свинцового ноябрьского неба хлынул проливной дождь, не предвещавший ничего хорошего. В это время капитан Харрисон доложил, что все его люди находятся в паническом состоянии и на них нельзя полагаться. Поэтому Брюнель приказал отсоединить все речные снасти на миделе, после чего подал сигнал на включение паровых лебедок и гидравлических таранов на носу и корме. После нескольких минут усилий шестерня носовой лебедки сорвала несколько зубьев, и баржа, перевозившая кормовой груз, начала тащить свой якорь. В этот момент Брюнель решил больше не предпринимать попыток спуска судна на воду, чтобы до наступления темноты тщательно осмотреть снасти, люльки и пути. Однако и в этот раз его планы были нарушены, поскольку, по словам его сына: "Вся верфь была приведена в смятение борющейся толпой, и ничего нельзя было сделать, кроме как проследить, чтобы судно было должным образом закреплено, и ждать до следующего утра".
Кроме прискорбного происшествия и трудностей, вызванных толпой, не произошло ничего такого, чего бы Брунель не предвидел, но сырым и удрученным толпам экскурсантов, которые теперь с трудом и боем пробирались через ворота Напиер-Ярда, все это казалось монументальным фиаско, и винили они в этом не прессу, которая ввела их в заблуждение, и не компанию, которая взяла их деньги под ложным предлогом, а самого инженера. На следующий день газеты высказали то же мнение, что неудивительно, если вспомнить, сколько репортеров было в этой промокшей от дождя толпе. "Похоже, в последнее время нам немного не везет с нашими грандиозными планами, - напыщенно заметил ведущий автор "Таймс". Кабель "Валентия" разошелся, "Биг Бен" треснул, и теперь Левиафан не сдвинется с места".
Впечатление от неудачи усилилось из-за того, что вместо того, чтобы подождать, пока корабль будет доведен до конца и готов к спуску на воду, директора настояли на проведении церемонии спуска до начала работ: мисс Хоуп, дочь председателя совета директоров, разбила бутылку шампанского о нос корабля и назвала его Левиафаном. С этим бесполезным представлением Брюнелю ничего не оставалось делать. Общественность уже окрестила корабль "Грейт Истерн" - название, которое он предпочитал из-за ассоциации с двумя предыдущими кораблями, но совет директоров считал иначе. Когда утром в день спуска на воду Йейтс поспешил со списком предложенных названий, чтобы узнать его мнение, раздосадованный инженер ответил, что, насколько он понимает, они могут назвать корабль "Мальчик-с-пальчик", если им так хочется. В итоге название "Левиафан" так и не прижилось, и в конечном итоге корабль был зарегистрирован как "Грейт Истерн".
Залогодержатели Скотта Рассела, естественно, не меньше директоров компании хотели увидеть корабль на воде. Они нехотя согласились на просьбу Брюнеля о единоличном владении помещениями в день спуска корабля на воду, но нос огромного судна все еще мешал их собственности. Они не могли и дальше позволять инженеру и его персоналу беспрепятственно выходить за пределы верфи Напье, и, следовательно, последние были вынуждены чувствовать себя нарушителями, пока речь шла о работе носовых прихватов и прессов. Финансовые последствия этой фантастической ситуации не раскрываются в сохранившейся переписке, но можно предположить, что с несчастной компании по-прежнему взималась плата в размере 1 250 фунтов стерлингов в месяц, по крайней мере, до тех пор, пока судно оставалось на стапеле. Именно такая сумма была оговорена при заключении договора аренды, срок которого истек 10 октября, и беспокойство Йейтса по этому поводу позволяет предположить, что после этой даты штрафные санкции могли быть еще более жесткими. Даже при самых благоприятных обстоятельствах Брунель поставил перед собой задачу такого масштаба, сложности и опасности, с какими не сталкивался ни один инженер, но все обстоятельства, казалось, сговорились сделать его положение кошмарным. Наглое дезертирство брата-инженера, которому он доверял; осуждение и насмешки со стороны переменчивой и неосведомленной прессы и общественности; беспринципное вымогательство, которое было чуть лучше шантажа; понятное, но нетерпеливое и необоснованное давление со стороны его директоров и, наконец, то, что все эти обстоятельства заставили его предпринять попытку запуска с недостаточным оборудованием в самое неподходящее время года.
