Переговариваются с Горьким, смеются. Натянутость, бывшая в начале собрания, рассеялась. Писатели встают, выходят покурить. В дверях мелькает охрана. Все разговаривают друг с другом. Сталин своими репликами, видимо, хочет устранить помеху первых знакомств и придать собранию тон простоты и близости. Он подвижен. Переговаривается с соседями – Ворошиловым, Кольцовым. Иногда он прыскает смехом под стол. Каганович, напротив, спокоен, внимателен к каждому оратору. Поворачивается в сторону говорящего и смотрит прямо в глаза. Молотов и Постышев безучастны и утомлены. Ворошилов все время острит.
Говорит потом Катаев и опять полемизирует с Сейфуллиной. Говорит Огнев9. Выступление Огнева оставило у меня впечатление нервичества. Он говорил, что верит в то, что революция «все победит». Почему-то сказал это приподнятым голосом, как бы заглушая в себе нечто, что надо победить. Огнев рассказывал о подпольных группах в советской школе, о жажде романтики, об игре в «мексиканку» – когда выигравший может потребовать у проигравшего все что угодно. «Представьте себе, если мальчик-подросток выиграл у девочки, что может получиться?»
Неловкое впечатление оставило во мне выступление Зазубри-на10. Он сидел ко мне широкой спиной, за соседним столом, лицом к лицу со Сталиным.
– Есть еще одна группа, – сказал Зазубрин, – о которой у нас мало говорят, но которая тоже мешает развиваться литературе. Эта группа – цензура. Вот, например, один мой товарищ захотел описать Сталина. Что же заметил в Сталине мой товарищ, произведение которого не пропустила цензура? Он заметил прежде всего простоту речи и поведения, рябину на лице. Словом, ничего величественного и никакого рефлекса на величие. Когда академик Иван Павлов в Риме на конгрессе сидел рядом с Муссолини, он заметил о его подбородке: вот условный рефлекс на величие.
Зазубрин и дальше пошел сравнивать Сталина и Муссолини в предостережение тем, кто хочет рисовать вождей, как членов царской фамилии, с поднятыми плечами и тому подобное.
Сталин сидит насупившись. Чувство неловкости сковало нас всех. Павленко, который все время расхаживал, сказал мне шепотом:
– Вот и позови нашего брата. Бред.
Но вскоре эта игра во мнения о Сталине и в его присутствии прекратилась. Зазубрин кончил так же неожиданно, как и начал. После говорил директор Госиздата Н. Накоряков и привел цифры уменьшения втрое листажа художественной литературы. Сталин несколько раз переспросил Накорякова эту цифру. И отметил ее себе. 300 миллионов оттисков было в 1930 году, а в 1932 году всего 100 миллионов.
Наконец появляется Фадеев, который был занят на партийном собрании какого-то завода.
Потом говорил Леонов. Я бы не сказал, что у меня осталось впечатление определенности от его выступления. Сталин подал ему реплику, какую – я не расслышал. Леонов не возражал против ввода трех рап-повцев в Оргкомитет. Напал на очерки (реплика Никулина: «А. Лапин11 и Габрилович?»). Леонов говорил, что трудно и ответственно быть писателем, не обладая информацией о жизни страны (Леонов намекал на осведомительные сводки, которыми пользуются члены Политбюро).
– Я не обижусь на вас, – сказал Леонов, – если я, допустим, не попаду в этот список, но какой-то группе писателей, может быть очень ограниченной, надо эту информацию дать.
Толково прозвучало выступление Никулина. Он начал с того, что его давит чувство ответственности занять «мелкими литературными делами» внимание и время людей, обеспокоенных судьбой стопятидесятимиллионного народа.
– РАПП закончил свою роль. Эта роль была положительной. Но в последнее время монополистское положение РАПП, его «быть по сему» делали страшные дела в литературе. Особенно это – «быть по сему». Я помню, как после ликвидации РАПП я сказал Авербаху: «Вы даже сами не подозревали, какое значение имело, если вы, допустим, говорили, что этот человек совершил идеологическую ошибку: его же выгоняли из квартиры, у него выключали свет».
Авербах:
– Но я в этом не был виноват.
– Вы – нет, но положение такое создавалось, когда у человека выключали электричество. Я говорю иносказательно и гиперболически. Так вот, такого положения теперь нет и не может быть. Теперь мы можем защищаться, можем отвечать. Меня, например, уже после постановления ЦК12 обложили в «Литпосту», за вещь, которую я писал с кровью и в которую вложил все, что заработал в жизни. И что же? Я не обиделся. Меня уже это не испугало, потому что исчезло «быть по сему». Но самое важное для нас, писателей, не сидеть только за письменным столом, не вращаться в замкнутой литературной среде. Надо больше ездить, надо больше видеть, что делается в стране.
Сталин, который во время речи Никулина вышел в соседнюю комнату покурить свою «легендарную» трубку, сказал громко, стоя в дверях:
– Правильно.
Горячо и громогласно говорил Никифоров13. Он говорил на свою излюбленную и знакомую для участников литературных собраний тему – о том, что важно не только, что писать, но и как писать.
– А то колхозы, колхозы. Стройки да стройки. Пусть нам критика скажет, что хорошо написано.
Выступление Никифорова принималось большинством одобрительно, хотя с улыбкой, потому что в роли «учителя мастерства» выступал Никифоров. Сталин ему сочувственно кивал головой. А заключительная фраза Никифорова всех развеселила.
– Если ЦК нас не выдаст, Авербах нас не съест.
Кольцов поддержал в своей речи Сейфуллину.
– Напрасно здесь так, все сразу, напали на Сейфуллину, – сказал Кольцов. – Если здесь она не нашла прямых сторонников, то число писателей, собравшихся здесь, не составляет и малой доли всех писателей. За стенами этого дома есть много людей, которые явно и тайно будут разделять опасения Сейфуллиной. Я могу здесь говорить совершенно объективно. Я писатель-коммунист. Я вместе с тем не рапповец. Меня никто не прорабатывал. И я никого не прорабатывал. Вот Всеволод Иванов, один из крупнейших наших писателей, приветствовал решение ЦК от 23 апреля14, которое он назвал историческим, – а решения-то он и не понял, потому что предложил создать какой-то экспериментальный журнал, где писатели будут работать над прозой отдельно, для себя. Почему это экспериментирование не перенести в массу? Почему такой журнал нельзя издавать для всех? Что касается литкружков, о которых здесь говорил тов. Гронский, то я думаю, что Оргкомитет опять повторит ошибку РАПП, если будет воспитывать молодняк в своей системе. Надо кружки прикреплять к производственным единицам, к редакциям газет и журналов. Наш небольшой опыт работы при редакции «Огонька» говорит в пользу этого. Надо, чтобы в будущем Союзе писателей молодежи жилось хорошо.
Ф. Березовский развил мысль (ее аргументировал Никулин), что теперь можно будет отвечать рапповцам Теперь возможна борьба и, при условии уничтожения рапповской монополии, введение бывших рапповцев в Оргкомитет не страшно. Что касается Оргкомитета, то Алексей Максимович сам о нем сказал.
– Я, – говорит Горький тихо, но внятно, – опять повторю, что возражал не против работы Оргкомитета, а говорил, что он делает не то дело.
Гронский:
– Весь Оргкомитет состоял только из президиума. А ты разве не был в Оргкомитете?
Березовский:
– В президиум входили Гронский да Кирпотин. Вот и весь Оргкомитет. Ты не спеши, Иван Михайлович. Я как раз хочу защитить Оргкомитет. Вовсе он не так плохо работал, как говорят. Он сделал вообще немало. И литкружки мы организовали. После РАПП Оргкомитет принял кружки совершенно в разваленном состоянии...
Киршон:
– Зачем неправду говоришь!..
– Нет, правда.
– Нет, неправда.
– Я это документально могу доказать. Мы, Оргкомитет, поставили дело по-новому. Кольцов предлагает прикрепить кружки к редакциям. Что ж, это неплохо.
Говорит С. Маршак. Говорит хорошо, убедительно о детской литературе.
Ворошилов подает ему сочувственные реплики.
Собрание как будто уже утомлено. Люди ходят взад и вперед. Выходят курить. Шум. Многие в кулуарах.
