7 Проф. П. Сакулин. Русская литература и социализм.
8 Чаадаев П.Я. Апология сумасшедшего
9 Примеров тому сколько угодно. Они – хотя бы в «Злых заметках» Бухарина. Они в статье Бухарина о наших культурных традициях, статье, появившейся уже после написания этих строк (№ 1 «Революция и культура», 1928 г.). Не устает их коллекционировать и клеймить Леф, в чем его бесспорная заслуга. А что такое, к примеру сказать, наша пресловутая есенинщина, как не типичная русская философия поющей вши?
10 Проф. Г. Шпет. Очерки развития русской философии. Изд. «Колос», 1922, стр. 29.
11 Отсюда, конечно, еще более нелепо заключать, что роль «идеи» – ничтожна, что Гегель нам совсем не нужен.
Часть 3
O и W
Краев чужих неопытный любитель И своего всегдашний обличитель, Отечество почти я ненавидел...
А. Пушкин
OST и WEST. Восток и Запад. «Западная» Марфа убирала дом свой, учила детей и пекла пироги. Русская Мария, «Града взыскующая», мыла ноги всевозможным «Учителям», приходившим к ней (больше с того же домовитого Запада), билась в тоске, куда-то бежала (стоя на месте), кого-то учила (вызывая или смех, или презрение), что-то искала, не находя выхода. «Нечего повторять, – писал Герцен, – как туго, тяжело развивалась Русь. Кнутом и татарами нас держали в невежестве, топором и немцами нас просвещали и в обоих случаях рвали нам ноздри и клеймили железом. Петр I таким клином вбил нам просвещение, что Русь не выдержала и треснула на два слоя. С одной стороны, ливрейный лакей, гордый своим общественным положением и надменно пoкaзывающий это, с другой – обобранный мужик, ненавидящий его и скрывающий это».
Исконная глава контрастов русской жизни находила себе странное повторение, отражение в историческом мировом зеркале. Россия как организм – со всем укладом своего народа, суевериями и беспросветной тьмой, с полузоологическим бытом детей своих – разительным образом противостояла соседнему, относительно культурному, человекосообразному европейскому Западу.
Почему живут рядом и столь различным образом эти страны? Почему живет этот огромный немой мир – народ, назвавший себя славянами, «точно удивляясь, что имеет слово человеческое»? Эти вопросы задавали себе образованное русское дворянство и интеллигенция. Не сдерживаемое ничем (Что прошлое? – у нас нет прошлого. Что обычаи? – у нас нет обычаев), оно проникалось таинственной верой в будущее России, «любовью к дальнему» ее, или с жаждой ухватывалось за отдельные ветви западноевропейской
культуры, ища в них разгадки роковой для русской проблемы, или, наконец, стремилось найти в первобытных формах нашей жизни разумный смысл природы.
Чаадаев видел смысл европейской культуры, ее единство, «отблеск односемейности» – в католицизме, Аксаков и Хомяков искали опоры в русской крестьянской общине. Славянофильство и западничество исторически как два течения русской общественной мысли, – оба одинаково были буржуазными течениями и являлись только различными формами начинавшего развиваться в России капитализма. Оба они были выражением роста новой культуры, новых потребностей, которым было тесно в глухих азиатских колодках русского самодержавия. Последнее одинаково считало опасным как голос страсти и отчаяния, раздавшийся из «Мертвого города» («Некрополис» – так пометил Чаадаев место, где были написаны «Философические письма»), так и вольнодумное и подозрительное аксаковское обособление жизни народа от жизни царей. Но, за вычетом исторического социального смысла славянофильства и западничества, последние – явились также неким выражением действительной, объективной разности в техническом и культурном уровне России и Европы. «Славянофилы» – это наши «тори», западники наши «виги». В этом смысле западничество, как «умственное» течение, сыграло громадную прогрессивную роль в истории нашей культуры. Запад – во всей сумме его идей, общественности и технических завоеваний – был той культурой, на которой воспитались и Белинский, и Чернышевский, и Добролюбов, и Кропоткин и, наконец, Плеханов и Ленин.
Западничество – как потребность в усвоении технической оснастки европейской культуры – это западничество с еще большей силой, с еще большей выразительностью (ставши хлебом насущным) возрастает как центральная задача наших дней. Советское западничество – это форма социалистического конструктивизма. Запад снова встает перед нами – не как уже «кладезь идей» (хотя, между прочим, и так), но больше как ящик с инструментами, без которых (инструментов, а не Запада) нельзя построить даже дощатый сарай, не говоря уже о социализме.
Ясная, казалось бы, идея, тысячу раз повторенная Лениным, вбивавшаяся в головы неустанно. Но туго, – ох, с каким трудом, – проби-
вает себе дорогу эта идея. Сколько внутреннего сопротивления оказывает ей весь затхлый, коростой поросший, наследственный быт наш, как иногда неожиданно «славянофильская» традиция «гнилого никчемного Запада»1 всплывает под прикрытием революционной фразы о разложении европейского капитализма.
«Не будем подражать чересчур заботливой и не жалеющей труда чистоплотности немцев. Дома их располагают к изнеженности, ибо содержатся в такой чистоте, что гостю и плюнуть на пол нельзя, чтобы служанка тотчас не подтерла» – так предостерегал нас, русских, когда-то вольный миссионер папский при царе Алексее Михайловиче – Крижанич, сам человек бывалый, «европейский».
Прошло триста лет, но многие достижения элементарной бытовой культуры все еще продолжают оставаться для нас «проблемой»: культура это или мещанство?
Одни обучались французскому бонтону, пялились в чужие мундиры (запарывая, однако, девок на конюшнях), попугайничая, стригли усы и садовые газоны по-английски, – другие усов и бороды не стригли совсем, а уж под этим предлогом развертывали до попрания всех основ, до отдающего дегтем всечихания ширь доморощенной русской натуры (т. е. уже порка на конюшне до самозабвения). И те и другие оставили нам в наследство как бытовую традицию внутреннее презрение или неуважение ко всякому культурному чужому завоеванию. Завоевания эти доставались нам задаром; без малейших собственных усилий мы могли получить самые великие идеи Запада, с мукой десятилетиями выношенные им – самые лучшие манеры, покрои платья и научные методы. Все это ввозилось в Россию нашей интеллигенцией за ничтожную пошлину путевых издержек и университетского образования, что опять-таки оплачивалось народными крестьянскими массами. Ну а для этих последних проблемой было больше, как бы не подохнуть с голоду.
И в культуре нашей в целом не накопилось никаких подлинно глубоких, проникающих в быт, «западнических» традиций. Высшие классы так и не научились уважать и по-настоящему разбираться в обиходной роли западной культуры, а низшие классы так и не узнали ее еще вплоть до наших дней.
Немудрено поэтому, что теперь мы начинаем с бытовой западнической азбуки: с чистых рук и шеи, с зубной щетки, с вежливости в трамваях и местах общественного скопления, с уважения к своему соседу, с привычки опрятно содержать инструменты своей работы, со всей дисциплины труда, культуры труда в широком смысле. Правда, конечно, и то, что не в одном «западноевропейском» быте дело. Еще Белинский говаривал, что «борода не мешает смотреть на звезды, – это знали еще в Курске»2 .
Да, на звезды смотреть борода не мешает, но работать на земле она мешает. Не случайно Петр начал европеизацию России с бороды. Слишком долго русская интеллигенция водила нас «По звездам» (заглавие книги Вячеслава Иванова). Слишком мы обрусели в этом «влечении, роде недуга». Слишком вросли своей бородой в мужицкую землю, слишком обовшивели.
Но нож и Париж, и Брюссель и Льеж – Тому, кто, как я, обрусели.
Сейчас бы в сани с ногами –
В снегу, как в газетном листе б...
Свисти, заноси снегами
Меня, приднепровская степь!..
В. Маяковский, «Париж».
Даже для лучшей части нынешней левой интеллигенции Запад, западная культура, Лувры с Венерами Милосскими и пр. – это «нож вострый». Здесь, в сущности, обнаруживает себя, как это ни странно, глубочайшая некультурность наша, неумение, как я сказал, ориентироваться в диалектике социалистического конструктивизма. Опять это тот же, знакомы й нам, тради цион н ы й и нтелл и гентски й нигилизм, теперь только завертывающийся в красную тогу. Отсюда вся лефовская позиция глумления и отбивания носов у Венер Милосских, шельмования всей западной культуры чохом, зане она буржуазная. Как же так? Л. Троцкий авансировал футуризм, сказав, что он «за технику, научную организацию, машину, план и т. д.». Но в том-то и дело, что все эти бесспорные вещи русский футуризм хочет получить из воздуха или из самого себя. Урбанизм его эстетический, а не исторический. Вот почему, если в упомянутом списке он не найдет, примерно, Луврское собрание, то он без зазрения совести
