«Ну, если сломается – твоей головой и починим», – ответил царь. Боярин сказал, что подождёт. Прошло два века, фонтан народного благоденствия иссякать и не думал. Царей на троне сменилось помимо того самого наследника ещё пятеро, бояр Колычевых в думе и на воеводствах – семеро. Упрямое решение «о голове» никто не отменял, пускай спустя два века и не верил тоже никто. А потому один из Колычевых теперь всегда сидел в столице и ждал. Неприятное, должно быть, ожидание.
Вспоминал это Григорий, поднимаясь по крутой и скрипучей лестнице вслед за выделенным сопровождающим. Потом гульбище – галерея, мягкие ковры под ногами, столбы в виде райских птиц, ветки яблонь шумят, перегибаясь через резные перила. Ветер сдувал с них холодные капли, Григорий морщился, когда они били его по лицу. По другую сторону – окна и двери второго этажа, тёмные, с закрытыми ставнями. Снова лестница, опять галерея, теперь уже выше, над кронами… Опять резные столбы, мокрые перила с балясинами. Два окна светятся в темноте. На витражах – птицы Сирин и Гамаюн.
Холоп поклонился снова, показал на дверь.
Кабинет был пуст, владелец – кто бы он ни был – пока не явился.
Григорий вошёл, заложил пальцы за кушак, качнулся на каблуках, тихо присвистнул под нос. Осмотрелся. Богато, удобно, вычурно, действительно, похоже на франкскую резную шкатулку. Поэтому точно – «кабинет», а не рабочая светлица. У Гришкиного боярина, Зубова, в приказе почти такой же, только куда проще и победнее. А тут – зажжённые лампы, мягкие и тёплые ковры на стенах, узорчатые потолки. В углу круглая, дышащая теплом изразцовая печка. Напротив поставлен, чтобы как раз туда по большей части шло тепло от печи – массивный резной стол морёного дерева, непроглядный и чёрный. Будто ночь сгустилась и стала твёрдой, а из неё и вырезали стол. Гришка невольно поёжился, с чего-то напомнило могилу и памятник из тех, которые себе особо богатые любители пыль пускать в глаза заказывают ставить. Хотя… Для гусей могила и впрямь, по количеству исписанной, валяющейся на столе бумаги и перьев-то. Пока хозяина нет, Григорий ещё раз внимательно осмотрелся. Прошёл – неслышно, сапоги утонули в мягком ковре. Не удержался, крутанул здоровенный медный шар стоявшего в углу глобуса. Нашёл алмазную точку царского Кременьгарда, потом Катькино родное Трёхградье – или Трехзамковый город на медленной великой реке. По глобусу – между ними легко умещалось пять пальцев, если их вместе сложить. Правда, три из пяти будут тогда в «дар-аль-Куфре», гореть пламенем священной войны…
«Ну, к бесам такие мысли», – подумал Григорий.
Чтобы отвлечься, пробежал взглядом по противоположной стене. Коллекция оружия – заметив её, Григорий мигом забыл про глобус. Подошёл, всмотрелся внимательным взглядом, жалея, что трогать руками, а тем более взять и проверить остроту лезвия и баланс будет совсем неприлично и оскорбительно для хозяина дома. Два лёгких и богатых шамшера: один персидский, другой турецкий в чёрных с золотом ножнах. Ещё один странный, многолезвийный нож, судя по тусклой стали и варварской чеканке на лезвии – кован в далёких краях, на Занзибаре или вообще во владениях царицы Савской. Тяжёлая сабля-венгерка – без ножен и вся иззубрена, прямой чинский меч-цзянь, витой кинжал-крис с обломанным лезвием. Ещё выше – нечто, на что Григорий сперва посмотрел с удивлением, гадая – чего в такой компании забыл армянский, сугубо мирный шампур. Потом понял, что для шампура оно выглядит странно – слишком богатая рукоять.
Так увлёкся, что вздрогнул, услышав голос сзади, из-за спины:
– Это называется «рапирой», дорогой сударь. Вещь серьёзная, говорят. И достаточно популярная в шпанских землях. Обломок, жаль. Мой брат был немного неаккуратен, собирая трофеи.
Григорий битое мгновение пытался вспомнить, где на глобусе лежат эти самые шпанские земли, потом понял, что торчать столбом невежливо и обернулся. Поклонился – слегка, внимательно оглядел вошедшего в кабинет человека.
Тот был высокий, даже длинный, выше Григория и тонкий сложением – распахнутый, чёрный кафтан без пояса не делали человека шире в плечах. Густые чёрные волосы разлетались, спадая до плеч, зато извечная кременьгардская борода – эта была сострижена почти в ноль, торчала аккуратным, изящным и тонким клинышком над подбородком. Прямой нос, тонкие губы, острые и внимательные глаза. Ножа или кинжала не видно – тут Григорий на миг удивился, потом вспомнил, что в своём доме приличия позволяли его не носить. Сабли, вон висят, на стене. И трость в руках. Тяжёлая узловатая трость, полированного тёмного дерева.
«А вроде и не хромает», – успел подумать Григорий, учтиво шагая навстречу.
Улыбнулся, спросил, кивая на висящее оружие.
– Ваше?
– Нет, что вы. По закону мне нельзя покидать столицу, родовое проклятье, знаете ли. Коллеги стремятся немного развлечь коллегу, возят подарки из дальних краёв. Впрочем, не будем об этом. Я Павел, младший из дома Колычевых. Время позднее и в доме все на войне. Чем обязан? – спросил боярич, кивнув на пайцзу.
Григорий кивнул в ответ, чётко, по закону, представился:
– Григорий, сын Осипов, клич «Хмурый». Русская четь, в разряде по жилецкому списку, приказ боярина Зубова. Проводим расследование…
Тут он споткнулся, проговаривая неуклюжее слово, и Колычев улыбнулся, внимательно посмотрев на него. Дёрнул несуразной бородкой, скривил блестящие чёрные усы, посмотрел опять сверху вниз, погрозил пальцем:
– Никакое «расследование», молодой человек, вы проводить не можете. Это слово у меня на кафедре выдумали, когда «Оську Златогоренко» перетолмачивали и переводили в лубок для простонародия. Наши судейские пока не додумались до него. У нас в Царстве всё просто: «Поголовный обыск», очная ставка, потом допрос обычный или с пристрастием. С последним – сожалею, как боярин я от допросов и пыток освобождён, как университетский профессор – тем более.
Должно быть, у Григория сейчас было очень выразительное лицо. Такое, что Колычев улыбнулся снова и вскинул руки:
– Но, но… У вас такое лицо, молодой человек, что, похоже, вы сейчас в драку кинетесь. Или «слово и дело государево» закричите. Не надо, садитесь, давайте, просто попьём чаю и поговорим. Во-первых, вы гость, раз зашли, во-вторых – все-таки чем обязан?
С «чем обязан», правда, пришлось погодить. Вначале Григория мягко, но чётко, хорошо отлаженным жестом усадили на мягкий персидский диван. Потом – не менее чётко достали и сунули в руку чашку. Стеклянную, в оправе чернёного кубачинского серебра, такую тонкую, что Григорий побоялся держать её в пальцах. Отставил, посмотрел на Колычева, сказал, нахмурившись почему-то:
– Во-первых, убит человек. Во-вторых…
– Понимаю, вполне достаточно и во-первых. Сожалею, да. Родственница или?..
– Или… Так, почему «она»?
– Вы наблюдательны, молодой человек. Хотя лицо вас выдаёт, оно у вас на редкость выразительное. Просто догадка. А может – надежда, уж простите человека, которого вы оторвали от подготовки лекции по романтизму в поэзии. В наш предпоследний век отрадно видеть, что люди могут лезть в драку не только за рупь серебром или начертание «ятя» в священной книге. Э-эх, молодость. Кстати, похоже, я вас раньше видел? Вы ко мне на лекции не ходили часом, молодой человек?
Григорий порылся в памяти и вспомнил, что да, ходил. Раза три, благо те лекции – единственное место, где можно было улыбаться чернобровой Марьям Тулунбековой и не ожидать в рыло от её братьев. Потом прокричали: «Хай ираме…» – глашатаи и красные флаги поднялись на площадях. Марьям уехала с госпиталем в Елин-город, и любовь к мировой культуре у Григория закончилась резко и сама собой. Вот лектора он совсем не запомнил тогда. А господин лектор, выходит, его запомнил.
Ещё по уху неприятно полоснуло Колычевское «молодой человек» – приглядевшись, Григорий понял, что они с профессором одних лет, просто тот, видно, слишком привык к университетским порядкам. Поморщился даже – то, что было бы понятно на устах старого Ефима Колычева, главы рода – в устах младшего нестерпимо резало ухо. Но старый Ефим с сыновьями сейчас на войне, ломает еретиков где-то в лиманах, под Чёрной заводью. А младший здесь, и не видно, что под проклятьем – вон, напротив, с видом довольного хозяина, стоит, разливает душистый зелёный чай по чашкам. Впрочем, здесь он и есть хозяин, только…
