Пока подходили – не утерпел, сунулся за калитку. Выслушал свирепый собачий лай, огляделся. Огород вытоптан, на роскошной яблоне у ворот – смяты и обломаны ветки. А дом на вид целый и здоровый, быдластый и белый как снег волкодав сидит в конуре на цепи. Пёс поднял на Гришку тяжёлую голову, оскалил клыки, дисциплинированно рявкнул раз и другой. Совсем по-человечески грустно вздохнул. Потряс белую, длинную шерсть, устало опустил на лапы тяжёлую, лохматую голову.

«Эх, бедолага...» – невольно подумал Григорий. И пока священник и писарь не подошли, шепнул: – Кать, что-то есть? Хозяина не чуешь?

«Принюхайся, Гришенька».

Григорий честно принюхался – точно, в воздухе, прячась за запахом ветра, осенней, изломанной яблони и собачьей шерсти, плыл ещё один. Рассеивающийся уже, сладкий, кружащий голову.

– Что такое? Что это, Кать?

«Была бы живая и с носом – сказала бы, а так... Гришка, скажи словами, на что похоже?»

– Ну... Вроде как вчера, у Пафнутия в домике. Где Марджана. Или за университетом, на углу, где ромейская слобода выходит на улицы – рынок есть. Со всяким-женским, да и вообще с красотой. Там лавка-прилавок у окна спереди, а на окне выставлены воды разные, и духи продают. А на заднем дворе делают. Однажды у них перегонный куб взорвало – вот тогда весь тот конец вонял примерно так же.

«Эх, что ж я при жизни туда не сходила. Жаль. Но вообще – плохи дела. Снова следы "Той, что жаждет"».

– Стоп. Она же по этому, по части блуда вроде? И всякого непотребства?

«Одна из великих, одна из четырёх и восьми... Господи, прости... Её дух. Она действительно за всякое непотребство отвечает. Только не за блуд, а за разгул страстей. За непорядок. Помнишь? Если в меру, то страсть, а если без меры – то похабель и блуд. Значит, чёрное колдовство здесь творилось совсем недавно».

– Вихрь?

«Нет, вихрь похож был на ваш. Послабее и поизощренней, чем у Варвары, но принцип тот же. Хотя ваши обычно делают надёжней и проще, а тут... Но вот внутри вихря – ещё раз «Та что жаждет» зубы свои показала».

Григорий скосился на волкодава, пёс не выдержал прямого человеческого взгляда и отвернулся, на мгновение показав клыки. Опять замер, словно ожидая чего-то. Григорий огляделся, с грустью посмотрел на разрытое и разломанное чёрт знает чем домашнее огородие. Поглядел на дом. Хороший дом был, крепкий, сложен надёжно из добротных, одно к одному брёвен. Резные балясины на крыльце, резные наличники – искусно сделано ведь, у Григория и самого выходило куда хуже, проще.

«Меньше по университету шляться надо было, не завидовал бы теперь», – подумал Григорий.

Подошёл, толкнул дверь. Не заперта. Ветер успел выстудить дом, проморозить сырым, склизлым духом. Огляделся – в избе стены тёсом гладким обшиты, да узорчиком выведены, в тёплой горнице ковёр на полу, внутри было красиво, богато, добротно, хорошо целовальник жил, ничем себе не отказывал. Но всё обычное, ничего такого, бросающегося в глаза.

«А ты что, ожидал сразу у порога увидеть колдовской круг и надпись: вот я, чернокнижник и еретик, ловите меня, люди добрые?» – мысленно посмеялся над собой Григорий.

Оскалился, стараясь зорче глядеть во все стороны разом. Мышь-демон вылез на плечо, пыхнул, обдав дом потоком яркого жёлтого света. Сквозняк дунул – в горнице, над иконами в красном углу закрутилась модель воздушного корабля. Она крутилась на нитке, блестела лаком на округлых деревянных боках. Резной, деревянный кораблик с надутым, склеенным из бумаги баллоном.

«Ничего себе... Добрая работа», – удивился Григорий, разглядывая игрушку.

Самодельная, видно, работа, но искусная и точная – все флаги и гондолы на месте и кили выгнуты правильно, а не как на базаре для простоты делают. С трудом оторвался, оглядел горницу снова:

– Кать, нычки есть? Что-нибудь есть спрятанное?

«Вроде ничего. В подвале, под крынками раньше точно чего-то было, но теперь уже выкопали. Под половицей тайник есть, но пуст. Хотя нет. Посмотри-ка его повнимательнее, Гришенька».

Григорий наклонился, отодвинул ковёр, подцепил пальцами доску, потянул на себя. Порылся – действительно, что-то недавно лежало, небольшое, но тяжёлое, судя по тому, как примялась под доской земля. Голос Катьки в голове – прозвенел звонко, предупреждающе, мышонок опять вспыхнул, высветив в пыли и грязи золотой диск. Он, мерцая, сверкнул на тёмной земле. Рубль золотом! Случайно выпал, наверное.

– Кать, часом, не твой?

Катерина явно обиделась, фыркнула – прозвенело сердитое: «Нет!»

Приглядевшись, Григорий понял, что и впрямь – нет. По ребру монеты – тонкий золотой ободок, с двумя выпиленными напильником линиями. Странно, да... Сообразил, что снова делает дурь. Вышел, позвать людей и писаря, записать всё, что видел в бумагу.

На пороге застал уже собравшийся у калитки народ. И писаря со священником – те зашли, стояли в саду, степенно меж собою судача.

– Эх, жалко, красавец какой, – говорил отец Акакий, гладя бороду и пристально глядя на смирно сидящего на привязи пса, – жалко. Теперь ведь пристрелить придётся, после Сеньки он не дастся уже никому.

Писарь вздрогнул аж, оглянулся, заговорил в ответ – частя слова, быстро, скороговоркой:

– Погодь, отче, говори тише. Не дай бог – люди у забора услышат, да и впрямь пристрелят или кинут травы какой. А Сенька вернётся вдруг – за любимца своего прибьёт всех, не поморщится.

– Что были случаи? – спросил Григорий, подходя к ним.

– Были, были, вот как он в ночную стражу пошёл. У нас тут между нами и стрельцами овраг – осыпь да кустарник сплошной, под стройку земля категорически неудобная. Так там стая бродячая завелась, на людей ночью гавкала. Говорят – не сама завелась, прикормили. Ночная стража – оно дело понятное, ночью да за малую денюжку они тебя и проводят и дорогу покажут, а без деньги – сиди у них в холодной и жди утра. Разве что бочком, да по главной улице – а тут бочком не сильно уже и даже по большой дороге не проскочишь, когда за спиной зубы лязгают. Так раз, два, а на третий к нам в слободу соседи и зашли разбираться. Овраг, дескать, по бумагам приказным ваш, значит и стая ваша, убирайте её как хотите. Так Сенька тогда чуть с ножом на весь мир не кинулся, а собачек перед обчеством отстоял. На поруки, как людей взял, подучил, раскидал кое-как – по проходящим плотам да баржам в сторожевые. Вот так. А уж у него на подворье пса потравить – точно убийство будет.

– Ладно, авось появится ещё. А... – сказал было Григорий, хотел было добавить, чтоб и жратву псу тогда приносили, но, приглядевшись, с лёгким удивлением заметил, что жратвы у пса уже навалено, мягко говоря, до хрена. Не обычная миска, а куда больше.

«Странно», – подумал он мельком.

Пёс повернул голову, оскалил клыки на него. Пока суд да дело, за бумагой-описью, разговорами и осмотром всего и вся – обошли дом, сад, вышли на берег, через дыру в заборе. Знакомый косогор, ивы, тёмная, лениво текущая на север река. Снова молния над университетом, над стенами водили хоровод облака. Только кусты на косогоре поломаны в этот раз, земля изрыта и чёткий след идёт от дома и до реки. Чей, кого – не поймёшь, колдовской ветер славно порезвился здесь, смешал и свил в узел всё, что можно...

Тёмные воды плескались, шелестели, мерно разбивая о берег невысокую, длинную волну. Ветер мутил её, кидал в лицо брызги и сырой холод. Григорий на миг поёжился – холодно... Мышь-демон вылез из рукава, бросил в воздух искру, Григорий поспешно прикрыл его, загородил ладонью. Показалось или нет, но быстрые глаза отца Акакия заметили свет, на миг сощурились, тёмные морщины на его лице двинулись, сошлись в улыбке.

Ладно, зато по коже пробежало приятное сухое тепло, осенняя хмарь и усталость скрылись. Протяжный голос глашатая пролетел снизу, с татарской башни долетел эхом, отразившись от тёмной воды. Священник опять поднял вверх указательный палец – задумавшись, явно машинально, не ожидая, что Григорий заметит и вытаращит в удивлении глаза.