Вышел из церкви, снова торжественно перекрестился на парящие в прозрачной голубизне купола… И ощутил, как его аккуратно дёргают за рукав:

– Дядя пристав, а дядя пристав, вас тут это. Просят зайти. У нас, в слободе, такое эдакое...

Глянул – увидел мальчишку из речной слободы. Опять?! За-ради добрых вестей царёва пристава дёргать не будут…

– А ночью как бумкнуло, да как завыло! И туман на слободу нашу упал, закружился, и из тумана слова звучат – колдовские да страшные. Народ было за вилы да самопалы схватился, а из тумана вдруг закричало да завыло, заверещало на звериные голоса – страх. Отец Акакий, поп наш, и тот оробел. Рявкнул на людей, велел в туман не соваться. Должно быть, опять тот чухонец, финский колдун чудит, вы уж его, господин пристав, поймайте, пожалуйста.

Григорий, хмурится, слушая – точнее, слушая и смотря, вихрастый рыжий пацан из слободы речников умудрился всё рассказанное ещё и показать на ходу, увлечённо размахивая руками. И как кружился зачарованный туман над домами. И как шарахнулась, уронив самовар, зловредная бабка Осиповна, когда туман завыл нечеловеческим голосом. Как крестился и рявкал на людей отец Акакий, когда туман, воя, упал на дома...

– Так, какие дома? Чьи? – Григорий остановился, дёрнул за руку и прервал очень уж увлёкшегося паренька.

Тот охнул, взъерошил на затылке рыжие волосы, потом сказал наконец:

– Так эти, у реки которые. Сеньки Дурова, целовальника, он как раз от стражи был выходной. И соседей его ещё краями зацепило.

«Сеньки Дурова? Опять? – ругнулся Григорий в сердцах, мысленно поминая не злым жгучим словом про себя щёголя-целовальника. – Чего же тебе неймётся, падла ты такая?»

И пользуясь тем, что паренёк отвлёкся, а вокруг толпа, шум и гам, негромко обратился к Катерине, которая болталась тут же, рядом. Спросил:

– Кстати, ты же обещала за ним посмотреть? Что он творил, пока меня в городе не было?

«Скандал жене устроил. Прилюдно, со звоном, на всю улицу. Та собралась, сундук под мышку да к родителям, в аллеманскую слободу. Странно. Всегда такая тихая была. То наряжал её Сенька, как куклу, то синяки вешал – на него за это отец Акакий ругался ещё. А от неё самой люди и слова не слышали. А тут к родителям, да крик на весь мир. Странно».

– Действительно, странно. А ещё было что?

«Ну, стакан поставил приятелям по ночной страже. Не допьяна, а так... Как у вас по обычаю».

– Как на толоку. Понятно.

«Как на что, Гришенька?»

– Когда чего-то сделать надо, а рук не хватает. Тогда соседей на помощь зовут да ставят стакан по обычаю.

«Странно, у меня и за деньги не хотели. Пришлось... – Катерина осеклась на мгновение, звон колокольчиков утих в голове. Забил вновь, тревожным, надтреснутым звоном: – А ещё днём, пока ты на смотру был, в слободу лазоревый кафтан заходил».

– Наш? Этот, как там его, Платон сын Абысов?

«Нет, другой какой-то. Но он и до съезжей не дошёл, как на него с воза мешок извести уронили. Я испугалась, думала, от там прибьёт всех от имени Ай-Кайзерин, а он убежал. Странно».

Голос Катьки в голове звенел тонко, с таким искренним недоумением, что Григорий даже улыбнулся в усы. Посмеялся про себя, пояснил:

– Ничего странного. Лазоревому кафтан покрасить – что с моей пайцзы буквы сбить. Будет ерунда, а не живое воплощение пресветлой царицы. Но это, Катенька, днём. А ночью что было?

«А ночью, Гришенька, у меня были куда более приятные вещи на посмотреть. И вообще, ну его, этого белобрысого, я от него при жизни натерпелась. А тебя, Гришка, Варвара ждёт. Хорошая девочка. Красивая. С мамонтом».

– Э-эх, Катька, не трави душу, – буркнул Григорий, глядя от рогатки на слободу.

С первого взгляда – вроде не разрушено ничего. Только туман клубится, ходит вихрем над дальним концом слободы. Да у церкви и сьезжей избы – народ клубится, гудит растревоженными голосами. Самыми разными – от извечно-любопытного, тонкого: «Ой, полюбуйтесь, бабоньки, что чухонцы творят», – до надрывного: «Рятуй, православные, каффиры в конец оборзели».

Птица, цивикнув, пролетела мимо плеча. Что в туман, что в толпу лезть категорически не хотелось.

– Так, народ православный да правоверный не толпимся, расходимся, буйства и бесчинств всяческих без команды не учиняем, у Ай-Кайзерин на это служивые люди есть. По домам, православные, близких и курей пересчитываем, вдруг чего пропало – в поголовный обыск приду, расскажете всё без утайки. Все-все-все запишу. А пока ждём третьего набата, – рявкнул Григорий.

Продвинулся. Околесица у него получилась громкая, уверенная, отборная, где-то меж ушей Катерина даже рассмеялась. Но подействовало, в сочетании с уверенным видом и блеском царёвой пайцзы – толпа качнулась волной, расступилась, подвинулась, давая дорогу до съезжей. А там уже и писарь со священником встретили да кивнули приставу. Мол, спасибо.

– Что тут за хрень? – спросил Григорий.

Писарь пожал плечами, отец Акакий – повернулся, принюхался, подняв палец вверх. Странный жест. Почему-то от него холодом мазнуло по шее:

– Похоже на «песчаный вихрь», такими чарами в нас такфириты кидали когда-то, давным-давно. Только вместо песка здесь туман и вода с реки, и голоса какие-то странные.

«Кюлля, эй, киитос, оле, хювя, антээкси, хей – кто-то финский разговорник читает вслух. У нас в Марьям-юрте ихний полк один был. Сбежали на вашу сторону стразу же».

На мгновение Григорий подвис, соображая – это Катькин голос внутри него ошибся, сказав ахинею? Или финны обезумели на еретической стороне? Финны много куда наёмниками ходили. Не очень хороши бойцы, больше пограбить любят, зато дёшево продаются. А поскольку они вроде как под рукой Кременьгарда считались, то царица плохо смотрела на то, что кто-то саблю да пистоль на сторону продаёт. Это чего у них там случилось, что эти финны, побросав всё, да с риском на каторге оказаться – и сбежали обратно к православным?

Но тут же забыл мысль – отец Акакий, откашлялся, спросил у Григория строго, бросив колючий взгляд поверх бороды:

– Не твоя работа, сынок? Вы с Сенькой – видел – на контрах были.

Вокруг глаз – сетка морщин – тёмная, южный загар въелся намертво, а глаза под полками обожжённых бровей – холодные, цепкие, испытующее.

«Вот чёрт глазастый», – нахмурившись, подумал Григорий тихо и про себя.

Ведь действительно думал что-то подобное в ночи учинить да смотр Сенькиных пожитков и дома устроить. Но потом университетские дела вмешалась, сломали все планы. Получается, кто-то успел разобраться с целовальником Сенькой раньше него?

– Моя была бы – я бы тут не стоял, – огрызнулся Григорий, скомандовал: – Читай отвержение, отче, да в университет за магом пошлите кого бегом. Посмотрим, кто у вас безуказной магией балуется.

Сам подошёл ближе, прикинул, примерился – туманный, мерцающий и кричащий околесицу вихрь был здорово похож на «ветровую стену» Варвары. Ту самую, что боярин Зубов на смотре проломил на кураже лбом. Только на учениях стенка побольше была и не кричала дурацкими голосами. Под ногой попался гладкий камушек. Григорий изловчился, закинул его в туман сапогом. Заметил, как – дважды, сверкая гладким, отполированным боком – голыш пролетел мимо и выпал из вихря, ударился, звеня, об забор. На взгляд, скорость выходила не чрезмерной, Григорий встряхнулся, ругнулся коротко, под тревожный звон в голове.

Была не была!

Шагнул вперёд, навалившись плечом на кричащий, ругающийся по чухонскому вихрь. Туманный кисель взвыл визгливо человеческим голосом, закрутился, почти опрокинув пристава. И лопнул, кружась. Григория мотнуло, звон в ушах поднялся и опал, ногу повело, но и руки взметнулись как сами собой, ухватились за доски забора. Встал, отряхнулся, успел мельком подумать что-то ласковое быстро и про себя – в ответ звону меж ушей, тонкому голосу успевшей впасть в панику Катьки. Огляделся и увидел, как чары спали, вихрь распался на пряди и лопнул. Колдовской туман растаял, опал. Забор у дома Дурова – целенький, калитку распахнуло, и собака лает внутри. Тоскливо, протяжно так. Григорий шагнул было внутрь, потом замер, сообразив, что делает дурь. Обернулся, махнул отцу Акакию и писарю рукой – идите, мол, оба сюда, понятыми побудете.