Глядя на однообразное мелькание за окном, Пауль подумал: удивительно, как не подвластна времени железная дорога. Ведь и тогда, более тридцати лет назад, когда он ночами пробирался вдоль такого же полотна, все было как сейчас: щиты, картошка, кусты. Правда, время было другое. Другое.
Пауль откинулся к спинке, прикрыл глаза…
Вторая буханка кончилась, и теперь он собирал грибы, рыл посаженную вдоль дороги картошку и пек ее по вечерам, перед темнотой, чтобы огонь костра не так было видно. Села обходил стороной: военное время, чужой человек, да еще без документов, — с ходу влипнешь. Впрочем, и с документами, с такими документами, какие были у него, влип бы еще хуже. Потому что в них значилось: Пауль Шмидт, национальность — немец… Нет, с такими документами он бы далеко не ушел. И правильно сделал, что зарыл их в землю, сразу же в ту первую ночь. Зарыл, может быть, насовсем, навсегда.
Спал он днем. Так было безопаснее. Устраивался в лесу, в березовых колках или кустах лесополосы, тянувшейся вдоль железной дороги. Просыпался, когда грохотали мимо поезда, и осторожно, чтобы не обнаружить себя, провожал их взглядом. Туда, куда шел он, везли танки, пушки, солдат. А навстречу катились платформы с исковерканной техникой, вагоны, в которых мелькали забинтованные головы и белые халаты. И вороны медленными стаями тоже тянулись оттуда, где не выдерживало даже железо. Пролетая над ним или вспугнутые с телеграфных столбов гудком паровоза, они кричали, казалось, на всю окрестность, заставляя Пауля настороженно осматриваться. А вечером, когда, завернув в тряпку остатки ужина, он выходил на полотно и трогался в путь, вороны беззвучно, как неживые, густо сидели на ветках, и было немного жутко идти мимо этих черных деревьев с черными плодами неподвижных ворон на багровом фоне заката.
Торопясь навстречу этому багровому закату, он старался думать о том, что ждет его впереди, но события последнего года снова и снова догоняли его, возникая в мыслях четко и ясно, с мельчайшими подробностями…
Уже две недели прошло с тех пор, как они прибыли сюда, но прийти в себя никак не могли: эшелон вез их на запад, и они радовались — «на фронт, на фронт!», а оказались в голой степи, с лопатами да тачками в руках вместо винтовок и пулеметов.
Как же так, думал Пауль: еще вчера они, колхозники передового в районе колхоза, боролись за перевыполнение планов, соревновались между собой и с другими хозяйствами, вместе с гостями из других сел праздновали трудовые победы; еще вчера они, читая первые сводки с фронта, сурово и решительно готовились к тому, чтобы тоже встать на защиту всего, чем жили, чем дышали, без чего не мыслили своего существования — своей Родины, родной земли, родной власти, за которую боролись, за которую умирали, которую создавали и которая была такой светлой, такой праздничной, такой человечной, ясной и простой, что казалось, это лишь недоразумение, что она еще не залила собою весь мир как радостная, с музыкой, цветами и красными флагами первомайская демонстрация, — а сегодня они за тысячи километров от родного села, в голой степи, в холодных, наспех сколоченных бараках. Почему они не на фронте? Почему не там, где воюют с фашистами и их братья, воюют и погибают рядом с другими сыновьями Советской родины? Совсем недавно читали они все в «Комсомольской правде» о Гофмане, который во время боя, раненный, попал к немцам в плен. Его пытали жестоко, но он ничего не сказал. Тогда ему отрубили руки и ноги, сложили из обрубков тела пятиконечную звезду, а на сердце положили его комсомольский билет и приткнули штыком. Снимок окровавленного, пробитого штыком комсомольского билета Гофмана тоже был напечатан в газете.
Так почему же они, вдали от сражений, должны строить какую-то железную дорогу?..
Видимо, не одного Пауля мучили такие мысли, и кто-то из коммунистов обратился к начальству: надо провести партсобрание, объяснить людям необходимость и важность того, что они делают, успокоить их, подбодрить. Начальство дало «добро».
Собрание решили провести прямо на трассе. После обеда все собрались у большого штабеля шпал. На штабеле появились начальник строительства и офицер, к ним поднялись двое из немцев, пожилой и помоложе. Они обменялись несколькими словами, затем пожилой выступил вперед. Пауль уже немного знал его: это был старый коммунист, ответственный работник из немцев Поволжья.
— Товарищи, — сказал он по-немецки. — Есть предложение открыть собрание. Кто за это, прошу поднять руку…
Начальник стройки сделал сообщение о положении на фронте. Впервые за много дней опять прозвучали слова из сводок: «Враг под Москвой разбит… На других фронтах остановлен… Идут кровопролитные бои… Ленинград… Кавказ…»
— Вопросы есть? — спросил пожилой немец, когда начальник стройки закончил свою речь.
— Есть! — Поднялось десятка два рук. — Мы подавали заявления. Когда нас на фронт отправят?
— Ответ получен один для всех, — ответил начальник строительства. — Наш с вами фронт здесь. Трудом своим будем бить фашистов!
Пожилой немец опять выступил на шаг вперед. Пауль видел, как он стоял, чуть ссутулившись, ветер трепал завязки его шапки и относил в сторону пар его дыхания, но иней оставался на коротких усах, и они казались издали совсем седыми на нездоровом, слегка покрасневшем от мороза лице. Обрывистые струйки пара косо поднимались над толпой прижавшихся поплотнее друг к другу, чтобы не так продувал ветер, людей. Было тихо, только иногда издалека доносилась ругань прораба, кричавшего на ездовых — стариков и подростков из местных, привезших на санях песок и гравий.
— Товарищи коммунисты и комсомольцы! Товарищи беспартийные! — негромко начал пожилой. — Дорогие друзья! Не буду говорить о тех трудностях, которые мы сейчас испытываем! Они вам самим хорошо известны. Ваша боль оттого, что вы здесь, а не на фронте, понятна — да, мы тоже хотим сражаться с фашистами, напавшими на нашу страну! Но давайте сейчас говорить не об этом! Давайте говорить о том, как лучше справиться с задачей, поставленной перед нами! Весь советский народ отдает сейчас все свои силы на фронте и в тылу, чтобы уничтожить фашистских захватчиков! За это наши товарищи, советские люди всех национальностей, и среди них и наши братья, умирают на фронте! Вы знаете, что без работы в тылу наша Красная Армия воевать не сможет! Одни в тылу делают танки, другие выращивают хлеб, третьи добывают уголь и руду! Мы должны построить железную дорогу! И мы построим ее! Вот здесь, где мы сейчас стоим, через вот эту голую степь мы проложим железную дорогу! По этой дороге на фронт пойдут танки и хлеб, снаряды и обмундирование, чтобы наша армия быстрее разбила фашистов! Каждая из этих шпал, на которых мы сейчас стоим, — это шаг на пути домой, к нашим семьям, к нашим детям! — громко прокричал оратор и гулко, натужно закашлял.
Он снял изодранную рукавицу, достал из кармана мятого демисезонного пальто платок и стал кашлять в него, судорожно глотая и задыхаясь. Начальник строительства подошел к нему, что-то спросил, но тот отрицательно покачал головой. Справившись с кашлем, он поднял голову, посмотрел вперед, затем резко показал правой рукой на штабель:
— Вот эти шпалы, вот эта насыпь, вот эти рельсы — это будет дорога на фронт. Мы строим дорогу к победе! Мы строим дорогу к победе и мы построим эту дорогу! Построим или не построим?
— Построим! — закричали все.
— Построим! — продолжал он. — И чем быстрее мы ее построим, тем быстрее придет к нам победа. Поэтому нам надо работать так, как мы еще никогда не работали! Мы с вами — солдаты трудовой армии! Наш фронт сражения с фашистами проходит здесь! Наш вклад в победу — это наша работа здесь! Построить эту дорогу — наша боевая задача! Так выполним же эту задачу так же хорошо, как выполняют свою боевую задачу наши товарищи на фронте!
Он отступил шаг назад. Все стали аплодировать. Начальник строительства пожал руку оратору, потом посмотрел на часы и, когда аплодисменты стихли, сказал:
