Круглым подбородком жена прижалась к его шее и показала на самый дальний угол сада, где под старыми деревьями, пышные кроны которых тесно сплелись, стоял ветхий сарай.

— Смотри, — сказала она тихо. — Сейчас появятся чижи…

Ничего не понимая, он уставился в небо, голубевшее над двухметровой каменной оградой.

— Нет, не так высоко. Они ведь не умеют летать, — улыбнулась жена.

Внезапно над забором показались взъерошенные головы. Муж сделал быстрое движение в сторону двери, но жена крепко обвила его рукой.

— Оставь, — сказала она сдавленным голосом. — Это же дети. Может быть, изголодавшиеся. И бог весть каким ветром их сюда занесло.

Мальчишки быстро опустошали дерево, а с крыши сарая неслышно спрыгнул еще один, гибкий, как кошка, и снял сверху малыша лет шести.

Карапуз осмотрелся, сделал пару шагов и торопливо поднял с земли два яблока, по одному в каждой руке. От одного он стал жадно откусывать, а другое крепко прижимал к изношенной рубашонке. Большими строгими глазенками посмотрел в сторону открытого окна, в котором раздувались занавески, и начал усердно жевать твердые кислые комочки. Взгляд его то и дело скользил по матово-зеленому яблоку, которое он прижимал к груди. Вдруг карапуз нагнулся, положил яблоко под дерево, пододвинул его на прежнее место и стал с безразличием смотреть по сторонам.

Вскоре старшие мальчишки набили добычей рубашки и штаны и перескочили через забор. Раздался тихий свист. Малыш вздрогнул, бросился бежать, споткнулся, растянулся во весь рост, поднялся и, тихо плача, побежал с разбитыми коленками дальше к забору. Перед ним, как неприступная крепость, возвышалась гладкая стена из глины и кирпича.

Чижей как ветром сдуло. Широко распахнулась дверь. Мужчина с развевающимся пустым правым рукавом поспешил к ребенку. Малыш весь съежился, втянул головенку в плечи, пытаясь прикрыть ее скрещенными худенькими ручонками.

— Пойдем, — сказал мужчина и взял руку ребенка в свою левую, — мы перевяжем колено, и все будет хорошо.

Малыша звали Вилли. Ничего больше сказать он не мог. Все остальное давно ушло в прошлое, было забыто.

Вскоре после этого ребенку выписали метрическое свидетельство. Ясным, слегка наклонным почерком инспектор загса заполнила метрику.

Фамилия, имя, отчество — Наумов Вильгельм Григорьевич.

Мать — Анна Борисовна Наумова.

Отец — Григорий Ильич Наумов.

— Место рождения? — инспектор вопросительно посмотрела на молодых приемных родителей.

— Ленинабад, — сказал Григорий и положил левую руку на хрупкие плечи мальчика. — Этого чижа мы нашли в своем саду…

— Под яблоней… — прошептал Вилли.

В один из знойных летних дней я принимала экзамены по латинскому языку у студентов-заочников филологического факультета. Последним к столу подошел рослый молодой человек и подал мне свою зачетную книжку. «Вильгельм Григорьевич Наумов», — прочла я. Странное сочетание имени, отчества и фамилии возбудили мое любопытство. И я не удержалась, спросила:

— Не могли бы вы мне объяснить, откуда у вас такое имя?

— Это я, несомненно, знаю лучше, чем третье склонение, — засмеялся студент, и в его умных серых глазах заблестели озорные искорки. Спокойно и просто рассказал он мне после экзамена эту вот свою историю.

Перевод Ж. Шлишевской.

ЕЕ СОКРОВЕННЫЙ КАМЕНЬ

Рассказ

В течение нескольких лет над ней неотступно довлело неистребимое желание иметь бриллиантовое кольцо.

Стареющая женщина, давно уже не придававшая никакого значения красивой прическе и элегантной обуви, стыдилась своего желания, находя его безрассудным и смешным. Но тем не менее она все чаще стала разглядывать свои худые, натруженные руки, прикидывая, к какому пальцу лучше всего подошло бы кольцо.

Левая рука еще в какой-то степени сохранила белизну кожи и изящную форму. Правая же была сверху красноватой и шершавой, а средний палец на сгибе имел некрасивое утолщение, и все потому, что приходилось бесчисленное множество раз писать на стертой классной доске мелом, который почти всегда был сырым и крошился. Постоянный нажим искривил средний палец, сделал его грубым и неуклюжим. Несметное множество латинских текстов написала эта рука для студентов. И столько же раз она брала мокрую липкую тряпку и вытирала исписанную доску. И всегда это делала правая рука, так как левая должна была оставаться сухой и чистой, чтобы можно было переворачивать страницы учебника и классного журнала.

И вот теперь сокровенным желанием этой женщины стало бриллиантовое кольцо, и она стеснялась своего желания. Не она ли сама всегда отказывалась от покупки дорогой одежды для себя, боясь показаться в ней слишком чопорной и броской?

Прежде всего она пыталась понять, откуда у нее по явилось это желание, причину его возникновения. Может быть, ей захотелось иметь бриллиантовое кольцо взамен того, которое ей когда-то подарила мать? Может быть. В суровые годы войны она, не задумываясь, продала его за бесценок, нисколько не сожалея об этом в свои двадцать лет. Ведь впереди у нее была еще вся жизнь. В военную зиму 1942 года ценность любого предмета независимо от того, что он собой представлял, измерялась ценой того картофеля и лука, за которые его можно было поменять.

Как только у нее выпадала свободная минута, неведомая сила неудержимо влекла ее в ювелирный магазин. И она подолгу рассматривала дорогие кольца, те, что были с бриллиантами. За такую сумму она вполне могла бы приобрести вместительный шифоньер и пару удобных кресел в придачу… Или же купить приличное пальто на весну и в тон к нему — элегантные туфли и сумочку. Только ничего этого ей не надо было. Она оставалась совершенно равнодушной к модному пальто и красивым туфлям. Жаль ей было расстаться и со своим старым шифоньером. Единственное, о чем она мечтала горячо и тайно, — тоненькое золотое колечко с ясными, сверкающими камешками. Всем своим существом тянулась она к нему, как к маленькому чуду, таящему в себе радость чистоты и, казалось, излучающему силу, способную делать всех более просветленными. Упираясь в витрины, она подолгу смотрела на кольца, сравнивала их, читала на крохотных этикетках цены. Однако так и не отважилась ни разу примерить на своем пальце одно из этих колец. Но за ее робостью и нерешительностью постоянно стояло неизбывное требовательное желание.

— Знаешь ли, — сказал ей как-то муж, выключая телевизор: наступили доверительные четверть часа перед кем, как лечь спать, — на днях я сидел в автобусе напротив пожилой женщины, ничем не примечательной и весьма скромно одетой. На ней не было ничего такого, что могло бы броситься в глаза, за исключением чудесного бриллианта на пальце. И странно, у меня было такое чувство, что это дорогое кольцо подходило этой женщине куда больше, чем какая-нибудь несуразная шуба и дохлая чернобурка на голове.

На следующий день она сняла со сберкнижки свои сбережения и поспешила в ювелирный магазин. Решительно отбросив стыдливость, она попросила маленькую зубчатую звездочку, состоявшую из пяти ярких камней, вставленных в едва заметную оправу.

Вечером, после того как дети отправились на покой, она протянула мужу свою левую руку с нежно мерцающей звездочкой.

— Посмотри, — сказала она, — не правда ли, красиво?

Бросив испуганно-недоверчивый взгляд на кольцо, муж озадаченно спросил:

— И сколько… и сколько же оно… стоит?

— Пятьсот, — ответила она, смущенно улыбаясь.

— Чистое безумие! — пробормотал ошеломленный муж и сердито погасил папиросу в пепельнице.

Жена созерцала свою маленькую, ярко сверкающую звездочку, и радостная, чуть лукавая улыбка не сходила у нее с лица.

Перевод Ж. Шлишевской.

ЭЛЬЗА УЛЬМЕР

ЧАСЫ БЬЮТ ТРИ…

Рассказ