Его разбудило стрекотание цикады, скорее это была не цикада, а обыкновенный скромный кузнечик. Звук был слабый и какой-то робкий, но Мартин проснулся сразу, сквозь тонкое одеяло лился свет, и он испугался, что проспал. Но нет, кузнечик разбудил его как раз вовремя — утренняя заря едва еще только занималась. Вокруг во все стороны расстилалась яйла, крымское плоскогорье. Моря отсюда не было видно, и Мартин пошел торопливым шагом, теперь уже не боясь проглядеть какую-нибудь пропасть, в гору по плавному уклону. Вскоре перед ним открылось далеко-далеко внизу, на глубине целого километра, необозримое выпуклое водное пространство.

Море было серым, таким же серым, как и небо над ним, но краски менялись на глазах, и через несколько минут над морским горизонтом уже можно было различить проблеск сияния, которое быстро увеличивалось, становилось все ярче, и Мартин вдруг почувствовал ступнями, всем своим телом, как вращается земля, как ее поверхность, это пустынное серое плоскогорье, на котором он стоит, стремительно летит навстречу солнцу, и встречный ветер засвистел у него в ушах. Предчувствие большого, отнюдь не повседневного зрелища наполнило все его существо. Он с нетерпением ждал его, единственного в своем роде и неповторимого, потому что если даже придется пережить все это зрелище еще раз, то все будет уже по-другому, другими будут краски, другими будут ветры, и он сам будет уже другим, и не будут такими же его ожидание и его взволнованность.

И вот оно началось! Небосвод на востоке, быстро светлея, стал серебристо-голубым, и вдруг тонкая красная черточка обозначилась над резко очерченным краем моря. Эта немного выпуклая черточка быстро утолщалась и вскоре стала сегментом. Красный, как кусок раскаленного железа в кузнечном горне, он разрастался с чуть ли не пугающей быстротой, превращаясь в полукружие, и его сочная, сияющая, пышущая силой краснота раскатила по серой, но с каждой секундой голубеющей пустыне моря длинный, переливающийся розовыми оттенками сказочный ковер.

Тем временем и краски земли становились все более сочными, граница между водой и землей там, далеко внизу, вырисовывалась все четче, крошечные белые кубики домов все резче выступали из своего зеленого обрамления, сосновый лес у подножия яйлы зацвел матовой зеленью и янтарной желтизной, и даже серым стеблям и сухим травинкам здесь, на плоскогорье, досталось кое-что от изобилия розовых лучей. Все это Мартин успел заметить, окинув округу быстрым цепким взглядом, и тут же снова обратился взором к восходящему светилу, чтобы не пропустить ничего значительного.

Он увидел, как полукруг все больше и больше приобретал сходство с кругом, урезанным снизу, как этот круг сделался почти полным и наконец совершенно полным — и тут наступило великое мгновение. Солнечный диск вырвался из-за прикрывавшей, как бы удерживающей его водной массы, которая, казалось, неохотно отпускала его от себя. На какой-то миг жидкий горизонт взгорбился, водная масса прицепилась к ускользающему раскаленному диску, словно бы солнце потащило за собой маленькую водяную гору. Но вдруг непрочная связь оборвалась, водяная гора, обессилев, отделилась от удаляющегося светила, плюхнулась обратно в море, расплылась по водной поверхности, ничего не вышло из ее попытки прицепиться к солнцу, чтобы вместе с ним побродить по белому свету. Солнце решительно подпрыгнуло вверх и воцарилось, независимое и гордое, над линией горизонта.

Мартин потрясенный стоял на вершине и все никак не мог оторваться от зрелища, даже когда солнце уже без помех продолжало свое шествие по небу. Но при всем своем оцепенении он не мог расстаться с каким-то смутным ощущением, что ему чего-то не хватает. Он поневоле задумался и сразу же нашел ответ: ему не хватает кого-то рядом с ним! То, что он был здесь совершенно один, в одиночестве наслаждался этой роскошной картиной, умаляло и приглушало его радость. Ах, если бы сейчас рядом с ним была какая-то родственная душа, чтобы разделить этот восторг, чтобы поделиться чувствами, чтобы сказать друг другу проникновенные слова восхищения природной благодатью. Например — Флора…

Но с ним не было никого, никто не горел настолько сильным желанием приобщиться к таинствам природы, чтобы не посчитаться с тяготами пути. Ну что ж, нет так нет. Он свое дело сделал, план свой осуществил и щедро за это вознагражден.

Охваченный неудержимым чувством радости, Мартин вскинул руки вверх и крикнул во весь голос, обращаясь к солнцу:

— Эй, солнце! Я тебя вижу! А ты меня?!

5

К завтраку он опоздал, лишь немногие еще сидели за столами, но добродушная полная официантка не стала его корить, принесла усиленные порции гуляша с макаронами и овсяной каши, он улыбнулся ей благодарно, и она ответила на его улыбку понимающим кивком головы: ах, молодость!

Своих товарищей он встретил в вестибюле жилого корпуса, они, как обычно, собирались отправиться на пляж.

— Ну, ты силен, — первым отозвался на его приветствие пепельный блондин Феликс из Тарту, — Мы всю ночь глаз не сомкнули, переживали за тебя.

— Что ты говоришь?

Он был еще доверчив, как дитя, и часто принимал розыгрыш за чистую монету.

— А где ты, собственно, провел эту ночь? — подмигнул черноволосый Юра из Харькова.

— На Ай-Петри, разумеется, — ответил Мартин с веселой гордостью, которая не покидала его все это утро. — Ах, ребята, какая это была ночь!

— С кем же, мальчик? — снова подмигнул Юрий.

— Иден, ты, видно, не в своем уме, — сказал Феликс — Или ты в самом деле думаешь, что мы поверим твоим сказкам.

— Никакие это не сказки, могу дать полный отчет, если вам угодно.

И он начал рассказывать. Он описал тропинку в Кореизе, с которой начинался подъем, пожилую женщину с ее мешком семечек, бьющий горный источник и сосновый лес, невидимых лающих собак и воображаемых разбойников, лунный свет и косые тени от сосен, темный силуэт короны Ай-Петри и пугающие шорохи в кустах. Только для картины самого восхода солнца он не нашел подходящих слов. Собственно, он их даже и не искал. Он не мог так легко отдать это свое переживание на всеобщий суд, что-то слишком интимное заключалось в нем для него, что хотелось сохранить для одного себя. Но чтобы оставаться честным до конца и ничего не утаить от товарищей, он сказал:

— А восход солнца — это, ребята, вещь! Но это должен пережить каждый сам для себя. Потрясающе, даю вам слово.

Хотя усталость довольно сильно давала себя знать, ему не хотелось ложиться в постель. Товарищи выразили согласие подождать его, если он быстро переоденется, это была своего рода дань его поступку. Переодеваясь, он представлял себе, как там, под большой скалой, удивит своим появлением Флору, которой ему так не хватало сегодня на рассвете, как он расскажет ей все как было, без малейшей утайки, с самого начала, включая и ее роль, которую она играла во всем, сама о том не подозревая. Для нее он попытается даже воспроизвести картину восхода солнца, и если в ней проснется интерес, он скажет, что готов еще раз, теперь уже с ней, сходить на Ай-Петри. Тогда они вместе переживут этот праздник природы, и это, быть может, свяжет их друг с другом на всю жизнь…

— А как вы провели вчерашний вечер? — спросил Мартин, шагая рядом с товарищами, спросил от щедрости душевной, чтобы и другим предоставить возможность самовыражения, потому что сознавал себя победителем и как всякий победитель был великодушен.

— Ничего особенного, немного потанцевали, немного поскучали и получили свой кефир с бромом перед отходом ко сну, — ответил Феликс. — Ты спроси лучше Юру, у него, наверное, найдется побольше чего рассказать.

— Да уж на этот счет не беспокойтесь, — подтвердил брюнет Юра и устало потянулся. — Ах, амигос, какая бабочка вчера порхала вокруг меня. Стройная блондинка недюжинной интеллигентности. А как целуется! Да еще и имя-то какое — чистая поэзия! Флора — слыхали вы когда-нибудь такое имя?

Он по-прежнему шел рядом с товарищами и держался так, словно ничего не произошло. Он даже отвечал на их вопросы, хотя порой совсем и невпопад. На последнем перекрестке улиц перед входом на территорию пляжа он наконец остановился.