— Ты построил лагерь. Нации там не было.

Н’Диайе отвернулся к окну. Улица внизу заполнялась. Люди стекались на площадь. Никто не кричал. Никто не штурмовал здание. Все просто смотрели. Ждали.

— Мне дадут слово?

— Я не трибунал. Я просто приведу тебя туда. Чтобы ты сказал. Или промолчал. Но перед ними.

— Я потеряю лицо.

— Ты уже его потерял. Осталось только — показать это другим.

Через десять минут он встал. Не попросил ни куртки. Ни знаков различия. Только жестом показал, что готов идти. У входа в зал его ждали двое: врач и бывший офицер связи. Н’Диайе окинул их взглядом — не презрительным, не прощальным. Скорее, пустым. Он знал: все слова будут записаны не в газетах, а в памяти.

— Тогда идём, — сказал он.

— Да, — ответил Люк. — Но не ты идёшь. Тебя ведут.

Они вышли в сопровождении небольшой группы — трое сзади, один впереди, без кандалов, без оружия, без триумфа. Люк Дюпон шёл рядом, не впереди. Это не было шествием. Это было движение по краю — между возмездием и правосудием, между памятью и будущим.

Площадь перед дворцом, освобождённая от заграждений и дыма, теперь была заполнена тишиной, такой плотной, что казалось — любой звук в ней прозвучит как выстрел. Люди стояли — не как митингующие, а как свидетели. Они не выкрикивали лозунгов, не держали транспарантов. Просто — смотрели.

Генерал остановился на верхней ступеньке. Он не говорил. Несколько мгновений — только смотрел. Казалось, он ищет кого-то. Возможно — тех, кто ещё помнил его сильным. Или тех, кому он больше не мог навредить.

— Перед вами — Арман Н’Диайе, — произнёс Люк Дюпон. Его голос звучал ровно, без нажима, как будто он не осуждал, а регистрировал факт. — Он больше не генерал и президент. Он — человек. Без власти. Без армии. Без права распоряжаться чужими жизнями.

Толпа не ответила. Ни криком. Ни свистом. Только тишиной. Это было хуже обвинений. Потому что в этой тишине не было страха. Не было ярости. Только конец. Н’Диайе смотрел в лица. Медленно, долго. В каждом — отражение. Не его побед. А его решений.

— У вас нет трибунала? — наконец произнёс он. — Ни судьи? Ни закона?

— Они будут, — сказал Люк. — Но ты будешь ждать их, как мы ждали правды.

— И, если я скажу?

— Тогда люди запомнят, что ты говорил, когда у тебя уже не было власти.

Он кивнул. Без эмоций. Сделал шаг вперёд. И сказал:

— Я верил, что страх удержит страну. Я ошибся. Вы живы. Значит, вы — страна.

Он опустил глаза. И в этот момент кто-то из толпы медленно положил камень у подножия лестницы. За ним — другой. Потом — третий. Без слов. Это был не протест. И не поминание. Это был знак: мы не забудем. Но мы не убьём.

Н’Диайе не был расстрелян. Не был растерзан. Его отвели в здание министерства юстиции. Старое, выжженное, но ещё стоящее. Там — комната. Стол. Кровать. Камера. Он вошёл туда без конвоя.

— Закроешь? — спросил он у Люка.

— Нет, — ответил тот. — Ты останешься здесь не потому, что не можешь выйти. А потому что тебе больше некуда идти.

Генерал сел. На лице — ни гордости. Ни ужаса. Ни злобы. Только понимание. Побеждён он был не оружием. А тем, что никто не хотел его смерти. Это и было концом его власти.

Решение вывезти Н’Диайе было принято не в зале совета, не на собрании жандармерии и даже не при участии Дюпона. Его приняли те, кто знали цену хаосу. Те, кто понимали, что живой диктатор — доказательство победы, а мёртвый — только топливо для новых волн мщения. Его смерть могла принести облегчение. Но его суд мог дать урок. Это был выбор между немедленной справедливостью и отложенной историей.

Дюпон не спорил. Он знал — чем дольше генерал остаётся в столице, тем меньше шансов удержать людей от искушения. Он понимал: монумент разрушен, но пепел ещё горячий.

— Ведём по кольцевой, — сказал Орлов. — Без мигалок, без формы. Три джипа. Генерал — в среднем. Сопровождение — в штатском.

— Информировали штаб?

— Только Гатти. Ни один журналист не в курсе. Мы идём как гуманитарный транспорт.

— И всё равно — это столица, — тихо заметил Люк. — Тут даже стены слушают.

Он знал. Все знали. Но другого выхода не было. Генерал не спрашивал — куда. Он сел в машину спокойно, как человек, который уже пошёл по пути, откуда не возвращаются. В руках — ничего. Взгляд — вперёд. Не через стекло - через себя.

— Мне дадут говорить? — спросил он у Дюпона.

— Если доедем — да.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь.

Машина тронулась в 05:40 утра. Улицы были полупустыми. Ранние продавцы расставляли лавки. Дети бежали за ящиками. Воздух был сухой, тяжёлый. На горизонте поднималась пыль.

— Мы на мосту, — передал водитель по рации. — Следующая точка — тоннель у вокзала. Если проходим — выходим на шоссе.

— Пройдёте, — ответил Орлов.

Но он ошибался. На пересечении улицы Жуана и дороги к старому рынку стояли люди. Они не кричали. Они не махали руками. Просто были. И их было много. Слишком много, чтобы свернуть. Слишком молчаливо, чтобы не понять: они знают.

— Что это? — спросил водитель.

— Толпа, — сказал Орлов. — Не митинг или заговор. Просто… толпа.

— Ещё объезд?

— Нет.

Дюпон сжал губы.

— Останавливайтесь.

Он знал: стрелять — значит проиграть. Давить — значит вызвать хаос. Проехать — невозможно. Вся улица — стена из тел. И за ними — напряжение. Такое, какое бывает до землетрясения. Когда земля ещё не трещит, но ты уже знаешь: она будет.

— Он не должен выходить, — сказал Орлов. — Он останется в машине.

— Нет, — ответил Дюпон. — Если он останется, его разорвут с металлом. Если выйдет — может быть шанс.

— У тебя остались надежды?

— У меня осталась последовательность.

Он открыл дверь. И генерал вышел.

Когда генерал Н’Диайе вышел из джипа, солнце только начинало пробиваться сквозь пыль. Его лучи падали на лица людей — серые, измождённые, изрезанные прожитками выживания. Они не отступили. Они не бросились, даже не взяли камни. Они просто плотнее сомкнулись. Генерал стоял перед ними, не как пленный, не как мученик, а как остаток века, который забыли выключить. Он знал, что не будет судьи. Не будет права. Здесь — только люди, и то, что они помнят.

— Я — Арман Н’Диайе, — сказал он вслух. — Бывший генерал. Бывший президент. Бывший порядок.

Первой подошла женщина. Среднего возраста. В руках у неё был пластиковый кулёк, в котором когда-то носили муку. Она не смотрела в лицо. Просто протянула руку, и отвела в сторону охранника. Тот не сопротивлялся.

— Он не должен... — начал было один из сопровождающих.

Но слова потонули в толпе, как в зыбкой земле. Следующим шагнул старик. За ним — подросток. Потом — женщина в платке. Потом — кто-то в военной куртке, давно обесцвеченной. Все подходили по одному. И касались генерала. Не били. Не кричали. Касались.

А потом — начали рвать.

Один — за рукав. Второй — за плечо. Третий — за волосы. Потом — сразу пятеро. И он рухнул, без звука, в руки, которые не требовали ничего, кроме возможности отомстить. Тело не пропало в кровавом вихре. Оно разбиралось. Медленно. Методично.

Руки тянулись — за щеку, за глаз, за пальцы. Кожа — отделялась. Кровь лилась на пыльную землю. Кто-то зажимал её в ладонях. Кто-то — мазал ею лоб. Кто-то — просто стоял рядом. Никто не кричал. Только дышали. Тяжело. Глубоко. Как будто с каждым рвущим движением из груди уходила часть долгой боли, копившейся годами, по приговорам, по исчезновению родных, по унижению, по голоду.

Орлов не вмешался. Люк — не отдал приказ. Они наблюдали, как история возвращает долг.

— Это не правосудие, — сказал Орлов.

— Это — конец, — тихо ответил Люк.

— А завтра?

— Завтра — похмелье. Но сегодня — никому не мешай.

Когда от тела остались только клочья, земля под ним была тёмной, как нефть. Кровь пропитывала пыль, превращая её в памятник — не из бронзы, не из гранита, а из молчаливого согласия толпы, что память может быть телесной.