— Всё. Он с нами.

То, что оставалось от верхнего этажа, напоминало не цитадель, не бункер, не символ — а пустую оболочку, заложенную оглушающим молчанием. Но Дюпон знал: дворец не завершался стенами и колоннами. Его настоящее нутро — внизу. Там, где нет света, где хранились планы, золото, оружие, и последнее, что держало режим на плаву — контроль.

Подвалы начинались со служебного коридора, ведущего через кухню, где ещё чувствовался запах засохшей крови, прогорклого масла и химии — микс, характерный для зданий, где неделями жили бойцы, спящие на мешках, держащие оружие даже во сне. Металлические лестницы были завалены — в беспорядке, как после панического отступления. Брошенные каски, упаковки с сухими пайками, скомканные распечатки приказов — всё говорило не о последнем бое, а о поспешной эвакуации сознания, словно разум этих стен бежал первым, бросив плоть.

— Внутренний узел связи под нами, — сказал Орлов, остановившись у взломанной двери. В руке он держал ручной детектор движения. — Два сигнала. Один — правее. Другой — не двигается.

— Не мины? — уточнил Люк, не опуская автомата.

— Не похоже. Устойчивое тепло. Кто-то сидит.

— Тогда зачищаем — мягко.

Они прошли вглубь. Тишина была неестественной. Даже бетон казался заглушённым. Внизу не было эха — как будто сам воздух не хотел слышать происходящее.

Первая комната — серверная. Стеллажи с поломанной техникой, кабели, некоторые ещё дышащие. Одна из ламп мигала — без смысла, но упрямо. На стене — список каналов, зашифрованных. Все — уже мертвы. Но главное было в углу: коробка с печатями старого правительства, в том числе — с личной гравировкой Мбуту. Они не были уничтожены. Только упакованы. Как сувениры. Как доказательство, что прежняя власть — всё ещё внутри.

Дальше — архив. Комната с бетонированным потолком, запах плесени, мокрой бумаги и тел. Трое. Один с петлёй на шее. Второй — с ножом в сердце. Третий — без лица. Все — в гражданском. Рядом — пустая папка. На ней — выжженное название: "Фаза перехода".

— Самоубийство? — спросил один из бойцов.

— Нет, — покачал головой Орлов. — Это — зачистка. Чтобы никто не знал, что было на бумаге.

— А ты хочешь знать?

— Я хочу знать, что нам теперь не скрывают.

Люк взял папку. Ничего не сказал. Просто положил в рюкзак. Потому что однажды придётся объяснять. Кому-то. Не сейчас. Но обязательно.

Дальше начинались узлы управления электрикой и запасной серверный центр. Внутри — живой человек. Старик. Очки. Бледное лицо. Руки в бинтах.

— Я техник, — сказал он. — Я не стрелял. Я... просто поддерживал работу сети.

— Где остальные?

— Ушли. Кто раньше. Кто позже. Генерал не доверял никому. Он оставил только меня. Чтобы, если вдруг...

— Вдруг — что?

— Вдруг — вы победите. Тогда я должен был сказать, что всё ещё можно починить.

Люк посмотрел на него. Долго.

Последняя дверь была бронированной. Вела в кладовую документации по операциям спецконтроля. Её не взламывали. Её обошли.

— Оставим? — спросил Орлов.

— Нет, — ответил Люк. — Мы войдём. Но не сейчас. Не пулями. Позже. Юридически. С ключом. Не как воры. А как народ.

Они вернулись наверх. Снаружи начинал светлеть горизонт. Пыль оседала. Люди стояли на расстоянии, наблюдая. Не с ненавистью. Не с ликующей радостью. А с чем-то между. Они знали, что битва за дворец закончилась. Но что-то другое начиналось.

Когда Дюпон вышел из здания, над ним уже не было дыма. Пыль, ещё недавно клубившаяся над городом, оседала тонкой коркой на лица, одежду, лобовые стекла бронемашин. Воздух не очистился — он просто перестал кричать. И в этой новой тишине здание дворца больше не выглядело крепостью. Оно стало тем, чем и было на самом деле: пустым камнем, который слишком долго изображал живое.

Во внутреннем дворе стояли бойцы. Кто-то прислонился к стене. Кто-то сидел на земле. Один жандарм — держал на коленях простыню, в которую был завернут его погибший товарищ. Он не плакал. Он ждал, чтобы кто-то сказал, что теперь — всё, но никто этого не сказал. Потому что всё — только начиналось.

Орлов присел на ступеньках главного входа. Его куртка была пробита в двух местах. Кровь стекала по лбу, но он этого не замечал. Он курил — вторую за день. Рядом кто-то передавал флягу. Он не взял.

— Это всё? — спросил он тихо, не глядя на Дюпона.

— Нет, — ответил Люк. — Это только здание.

— А дальше?

— А дальше — страна.

Вскоре прибыли те, кто шёл следом: врачи, переводчики, волонтёры. Один из бойцов принёс радиостанцию и, включив её, поймал сигнал от гуманитарного центра.

— Говорит отец Гатти.

— Мы слышим тишину. Мы видим свет.

— Мы живы.

Эти слова не сопровождались гимнами. Но они стали первым, что услышали люди в восточном секторе, когда поняли: дворец пал.

Толпа на площади начала собираться. Медленно. Осторожно. Как будто боялись — это ловушка. Но когда увидели, что дворец не охраняется, что бойцы не ставят заграждений, что Дюпон стоит с открытым лицом — начали подходить.

Сначала женщины. Потом дети. Потом — те, кто ещё вчера был на другой стороне. Один старик снял шапку и сказал:

— Если это конец, я хочу его видеть.

Генерала не вывели. Не сразу. Он сидел внутри, в зале ожидания, с руками, сложенными на коленях. Ни приковали, ни связали. Он не просил, но и не отрицал. Он просто сидел, как сидят те, кто уже в истории, но ещё не в ответе.

— Мы заберём его позже, — сказал Дюпон. — Не криком. Не шествием. По закону.

— Закон мёртв, — заметил Орлов.

— Тогда мы его напишем.

Он развернулся и пошёл по ступеням вниз. Каждый шаг был тяжёлым. Но не от усталости. От сознания: после этого нет "назад". Только вперёд.

Во внутреннем дворе, у центральной клумбы — та, что некогда была разбита под фонтан, теперь засохшая, выжженная, усыпанная пеплом — кто-то поставил флаг. Обычный кусок ткани с вышитым вручную цветком с семью лепестками. Под ним надпись: "Флёр-дю-Солей — не пал. Он спит."

И это было правильнее любого приказа. Правильнее любого гимна. Потому что теперь, когда пыль осела, а кровь запеклась, и стены не стреляли, — можно было начать говорить. Люк Дюпон обернулся на здание. Оно не исчезло. Не разрушилось. Оно просто перестало врать.

А значит — победа была настоящей.

Генерал не сопротивлялся. Он сидел в том же кресле, где раньше принимал иностранных послов и выносил приговоры. Теперь — без формы, без регалий, без стен. Только он. И утро.

После штурма никто не прикоснулся к нему. Не из страха. Из расчёта. Он был слишком значим, чтобы умереть быстро. Его пощада — не милость. Его арест — не месть. Его поимка должна была стать началом чего-то другого, а не финальной точкой.

Комната, где он ждал, была тихой. Шторы — сорваны. На полу — разбросанные бумаги. В углу — черный флаг, обугленный, опавший, словно и он знал, что больше не нужен. Генерал сидел прямо. Ни дрожи. Ни тени паники. Только лицо человека, который всё проиграл — и понял это.

— Он не просил воды? — спросил Орлов у одного из охранников, стоящих у дверей.

— Нет. Сказал: “Я выпил всё своё во Флёр-дю-Солей. Остальное — ваше”.

— Поэтично.

— Нет. Усталость.

Люк Дюпон вошёл в комнату без оружия. Без охраны. Он закрыл за собой дверь и подошёл к столу. Несколько секунд он просто смотрел.

— Тебе стоило бежать, — сказал он наконец.

— Бежать куда? В Европу? В саванну? Я родился здесь. И здесь умру. – Генерал почти кричал.

— Ты не умрёшь. Не сегодня. Сегодня — ты отвечаешь.

Н’Диайе усмехнулся.

— Перед кем? Перед толпой? Перед тобой? Перед этой нацией, которая сама не знает, кем она хочет быть?

— Перед собой. Если ты ещё человек.

Молчание.

— Тебе дали шанс, Арман. Говорить. Перед страной. Без оружия. Без охраны. Без лжи. Это больше, чем ты дал любому из тех, кого отправлял на казнь.

— Я хотел порядка.