Когда они, наконец, добрались до импровизированной санитарной зоны, развернутой в одном из уцелевших зданий на окраине Кинганы, когда Коумба и Мари были переданы медикам, когда вокруг них снова возникли стены и люди, готовые защищать, Дюпон впервые за всё это время позволил себе коротко, почти незаметно выдохнуть — тяжело, медленно.
Но времени для облегчения не было - бой ещё не был окончен, работа только начиналась.
Последние очаги сопротивления в Кингане были подавлены с той методичной, неумолимой решимостью, с какой опытный хирург вычищает гниющую рану, не надеясь на лёгкое исцеление, но понимая, что иначе пациент обречён.
Наёмники и солдаты Совета, лишённые централизованного командования, разбитые на отдельные, отчаянные группы, пытались оказывать сопротивление, но под организованным давлением отрядов Дюпона это сопротивление быстро теряло остатки координации, превращаясь в беспорядочные вспышки насилия и бегства.
За каждым углом ещё рождались короткие схватки, но их исход уже был предрешён: армия Дюпона не просто наступала — она сметала. Те, кто ещё пытался удерживать позиции, либо гибли на месте, либо сдавались, выбрасывая обрывки белых тканей в проёмы разрушенных окон. Когда над центральной площадью Кинганы поднялся флаг сопротивления — не тот чёрный стяг Совета, а старое знамя Цветка Солнца, сотканное руками тех, кто ещё верил в свободу, — населенный пункт замер. И в этой тишине, густой, вязкой, как мёд, наполненной дымом, потом, кровью и болью, зарождалась новая надежда: робкая, слабая, но всё-таки настоящая.
Дюпон стоял на ступенях разрушенного здания администрации, усталый, запылённый, с порванной в нескольких местах формой, но всё ещё прямой, всё ещё несгибаемый. Вокруг него собирались бойцы — те, кто выжил, кто прошёл через бой, кто теперь смотрел на него с тяжёлым уважением тех, кто знает: не звания делают лидера, а путь, которым он ведёт своих людей. И в их глазах впервые за многие месяцы зажглось то, что ни один приказ, ни одна идеология не могут породить — вера. Вера в то, что, быть может, Флёр-дю-Солей ещё можно спасти и что эта война, начавшаяся здесь, в пыльных улицах Кинганы, была не концом, а только началом пути.
Когда над Кинганой опустился медленный, густой закат, окрашивая небо в тяжёлые цвета запёкшейся крови и выгоревшей земли, к западу от деревни появилась небольшая колонна — усталые, иссечённые боем фигуры, двигавшиеся медленно, но несломленно. Их было немного — едва ли сотня человек из того отряда шахтёров, что когда-то, полные надежд и веры в светлое будущее, вышли навстречу переменам. Теперь каждый их шаг был шагом через боль. Каждый взгляд — немым криком потерянных друзей. И всё же они шли, сохраняя остатки строя, сжимая в руках старые винтовки, оружие, добытое в боях, несущие с собой ту самую последнюю веру, которая не умирает даже тогда, когда умирают все мечты.
Дюпон наблюдал за их приближением с небольшой высоты, стоя на обгоревшей стене бывшей администрации Кинганы. Он не сказал ни слова, не приказал трубить сбор или выстраивать встречный караул - просто ждал.
Жоэль, узнав его среди пыльных фигур бойцов, отделился от колонны и, не ускоряя шаг, направился прямо к нему, потянув за собой весь свой путь, весь свой тяжкий опыт поражения и надежды.
Они стояли напротив друг друга — молча, не разрывая взгляда, в котором переплетались упрямство, боль, горечь разочарования и, самое главное, та особая тяжесть понимания, когда уже не нужны слова, чтобы выразить то, что пережито.
Дюпон медленно спустился с обломков стены, подошёл ближе, так, чтобы между ними осталась всего лишь пара шагов. В этом приближении не было враждебности, не было проверки силы — только уважение двух людей, прошедших свои войны, потерявших свои армии и всё же сохранивших в себе ту искру, ради которой стоило начинать путь заново.
— Ты пришёл, — сказал Дюпон наконец, голосом низким, хриплым от усталости.
Жоэль кивнул. Его лицо было жёстким, губы сжаты, как у человека, вынужденного признать перед собой то, что он долго отрицал.
— Я пришёл, — повторил он, и в этих двух словах было всё: дорога, потерянные товарищи, кровь на руках, слёзы матерей, крики детей в разрушенных деревнях.
Он замолчал на мгновение, будто собираясь с духом, и затем, медленно опустился на одно колено перед Дюпоном, склонив голову в древнем жесте присяги, не перед человеком, а перед идеей, перед самой землёй, которой они оба были обязаны всем, что у них осталось.
Дюпон молчал. Он не спешил поднимать юношу, знал: такие клятвы не дают легко. И такие союзы не заключаются словами. Спустя несколько мгновений Люк протянул руку, положил её на плечо Жоэля и тихо произнёс:
— Вставай. Ты мне нужен. И твоей земле тоже.
Когда Жоэль поднялся, медленно, словно каждое движение давалось ему через боль, накопленную за многие месяцы скитаний и поражений, их взгляды вновь встретились — не как взгляды командира и подчинённого, не как взгляды победителя и побеждённого, а как взгляды двух людей, переживших один и тот же ад, но сделавших из него разные выводы, и теперь готовых идти вместе, потому что другого пути больше не существовало. Дюпон жестом подозвал ближайших офицеров штаба — Орлова, Нгаму, нескольких лейтенантов, среди которых были и те, кто уже успел проявить себя в боях, и коротко, без излишних церемоний, представил Жоэля:
— Жоэль Макаса, — сказал он, и в голосе не было ни намёка на сомнение, ни тени снисходительности, — отныне офицер сил сопротивления.
Он повернулся к Жоэлю:
— Твоя задача — связь с народом. С теми, кто ещё остался в деревнях, в шахтах, в маленьких поселениях, которых не коснулась рука генерала. Ты знаешь их язык. Ты знаешь их страхи. Ты знаешь, за что они будут сражаться, и чего они никогда не примут.
Жоэль стоял молча, слушая, впитывая в себя каждое слово.
— Твои люди, — добавил Дюпон. — Останутся с тобой, под твоим командованием, но теперь — в составе единой армии.
Он сделал паузу, короткую, тяжёлую, как удар молота по раскаленному железу:
— Мы больше не стаи одиночек. Мы — армия. И если уж решили сражаться, то будем сражаться как единое целое. Иначе погибнем. Каждый в своём углу. И тогда не останется никого.
Ответ Жоэля был столь же прост, сколь и окончателен: он не произносил длинных речей, не бросал громких клятв, не говорил о долге или о славе, потому что всё это было уже сказано тем путём, который он прошёл, теми потерями, которые он пережил, и той тяжестью, что теперь навсегда легла на его плечи. Он лишь снова коротко, тяжело кивнул.
Когда бойцы Жоэля, уставшие, но всё ещё живые, начали вливаться в ряды армии Дюпона, встречаемые короткими, молчаливыми кивками тех, кто уже стал частью этого нового сопротивления, в воздухе Кинганы впервые за долгие месяцы появилось то неуловимое ощущение силы, которая растёт не благодаря приказам, не благодаря страху или выгоде, а благодаря внутреннему, тяжёлому согласию тех, кто решил: достаточно. Достаточно умирать поодиночке. Достаточно ждать милости от тех, кто не знает жалости. Достаточно верить обещаниям, за которыми всегда скрывается кровь. Теперь у них было только одно друг для друга: путь, ведущий через пыль, боль и смерть к той земле, которую ещё можно было спасти.
Вечером того же дня Жоэль вошёл в штаб Дюпона не как гость, не как проситель, не как старший бригадир шахтёров, но как офицер новой армии Флёр-дю-Солей.
Вечером, когда последний дым битвы растворился в холодных порывах ветра, приносивших с собой тяжёлый, почти осязаемый запах пепла и разорённой земли, в доме семьи Макаса снова зажегся свет. Старый керосиновый фонарь, спасённый из-под обломков, давал тусклый, дрожащий свет, от которого стены, обгоревшие, треснувшие, но всё ещё стоящие, казались живыми.
За грубым деревянным столом, на котором стояли простые блюда — рис, тушёные овощи, немного подстреленной дичи, добытой бойцами в окрестных лесах, — снова собрались те, кто ещё недавно мог рассчитывать только на смерть. Дюпон сидел в старом, обшарпанном кресле, откинувшись на спинку, с лицом, отмеченным усталостью и рубцами последних недель, но в глазах его впервые за долгое время появился тот тёплый, едва уловимый свет, который бывает только у тех, кто, пройдя через ад, всё ещё находил в себе силы верить в жизнь. Рядом, подле него, Мари раскладывала еду по треснувшим мискам, её движения были медленными, неторопливыми, но в этой неторопливости была не слабость, а особая, древняя сила женщины, несущей на себе весь груз жизни, но не роняющей его даже под самыми страшными ударами судьбы. Коумба, старейшина, глава рода, сидел с прямой спиной, с твёрдым, спокойным взглядом, в котором отражалась тяжесть прожитых лет и гордость за то, что его семья выстояла. Жоэль, похудевший, с ещё не затянувшимися шрамами на лице и руках, сидел рядом с сестрой — Серафиной, чьё лицо, несмотря на всю пережитую боль, всё ещё сохраняло ту тихую, светлую красоту, которая рождалась не в телесной юности, а в глубине сердца.
