— Мы слышали, что шахтёры идут очищать путь. — Голос был шершавым, как кора. — Мы идём с вами.

Жоэль посмотрел на них. Не оценивал. Не проверял. Просто кивнул.

— Вместе.

И колонна стала длиннее. В их рядах не было единообразия. Они несли флаги, сделанные из старых простыней, на которых кто-то нарисовал пылающий цветок Солнца — небрежно, дрожащей рукой. Они не носили формы, не знали приказов, но каждый шаг, каждое движение колонны таили в себе ту самую веру, которой не купить: веру, что страна больше не будет принадлежать только тем, кто живёт за толстыми стенами.

Ближе к вечеру дорога вновь изменилась: пыль сменилась вязкой глиной, пропитанной старым дождём, который когда-то прошёл здесь короткой грозой и оставил после себя тяжёлые следы.

Первый грузовик, тяжело нагруженный, провалился в яму у переломанного моста. Двигатель взревел, колеса зарылись глубже, кузов перекосился, и колонна встала. Мужчины сгрудились вокруг. Кто-то махнул рукой:

— Бросим.

Кто-то предложил ждать. Кто-то просто опустил голову, словно в этом месте дорога и их надежды встретили одно общее препятствие.

Жоэль не сказал ни слова. Он спрыгнул с кузова, подошёл к застрявшей машине, обошёл её медленно, оценивая не столько проблему, сколько людей вокруг. Он знал: грузовик — это не просто железо. Это был знак. Если они оставят его — оставят и веру, что вместе смогут идти дальше.

— Мы не оставляем своих, — сказал бригадир тихо, но голос пронёсся по колонне.

Жоэль начал давать короткие указания: кто поднимет доски, кто принесёт камни, кто соберёт мачете для рычага. Шахтёры и крестьяне, привыкшие копать землю и строить террасы в горах, поняли его без лишних слов. В течение часа они соорудили под грузовиком помост, проложили каменную гряду, откопали задние колёса. Пот лился с лиц, руки скользили по грязи, колени сдирали кожу о камни, но никто не жаловался.

И когда мотор снова заревел, когда грузовик выкарабкался на твёрдую землю под рев толпы,

Жоэль стоял в стороне, мокрый от пота и грязи, и молча кивнул. Он знал, что теперь колонна стала единой. Не через лозунги - через труд.

К ночи дорога стала невидимой. Тени сползли с холмов, скрыли колею, и колонна двигалась вперёд почти на ощупь, ведомая не линией на земле, а общей тягой, что тянула их сквозь ночь, сквозь усталость, сквозь нарастающее чувство, что завтра всё изменится навсегда.

Они остановились у старого водораздела, где когда-то проходила граница владений между кланами. Теперь здесь осталась только обломанная табличка и несколько развалин, заросших травой. Люди разложились у костров: кто-то молча чинил ремень на винтовке, кто-то расстилал на земле плащ, кто-то сидел, сцепив руки в замок, глядя в огонь, будто пытаясь увидеть в его колеблющемся свете то будущее, за которым они шли.

Жоэль сидел чуть в стороне, на камне, в руках вертел кусок обгоревшего дерева, разглядывая его так, словно в этих прожилках мог разглядеть ответ на вопрос, который не решался задать вслух: куда ведёт дорога, которая кажется правильной, но в которой слишком много чужой крови?

Он слышал, как кто-то у костра вполголоса говорил о генерале — о победе, о справедливости, о новой жизни, в которой будет место и для шахтёра, и для крестьянина, и для солдата без имени.

И не спорил. Он верил — или хотел верить. Но где-то глубоко в нём жила тень сомнения: что перемены, начатые с оружием в руках, редко ведут туда, куда мечтают те, кто первым поднял знамя.

Жоэль поднял голову, посмотрел на огонь, на людей, на дорогу, теряющуюся во тьме, и подумал: "Мы ещё не знаем, за что именно мы идём. Но мы знаем, за что мы не хотим больше жить. И этого пока достаточно."

Ночь накрыла колонну. Они спали там, где стояли — под открытым небом, среди камней и травы, в воздухе, тяжёлом от предчувствия. И дорога ждала их.

Спускались медленно, потому что дорога была не столько тропой, сколько шрамом на теле холма, усеянным мелкими камнями, обломками ветвей и тонкой пылью, которая въедалась в сапоги и казалась частью этого высохшего мира. Чем ближе они подходили к деревне, тем тише становилась их колонна, и это молчание не было приказом — оно возникало само, как будто сама земля требовала тишины перед тем, что предстояло увидеть.

Когда вошли на первую улицу, всё стало ещё яснее.

Деревня была не разрушена — нет, её никто не крушил в ярости, не взрывал и не палил беспорядочно. Она была выжжена методично, размеренно, как жгут сухой травы перед расчисткой нового поля. Дома стояли без крыш, обгоревшие стены тянулись к небу, словно пытались ещё раз дотянуться до того, что ушло навсегда. Двери были сбиты, окна — пустыми глазницами, полные золы и треснувших горшков.

Пахло не дымом — пахло старой, давно затвердевшей гарью, в которой угадывался остов человеческого жилища: остатки тростниковых циновок, обугленные игрушки, скрученные в комки куски одежды. Не было ни тел, ни крови. Но отсутствие жизни было кричащим громче любых выстрелов. Это была тишина после потопа, когда волна ушла, и осталось только вымытое, мёртвое дно.

Жоэль шагал первым, чувствуя под подошвами не землю — прах. Он видел пустые дворы, костяки курятников, выбитые колодцы. Видел дерево у центра деревни, на котором когда-то, наверное, дети вешали амулеты или пели песни в тени от жары. Теперь на этом дереве ничего не было. Только обгоревшие клочья, свисающие вниз, словно тени тех, кто не успел уйти.

Он остановился на площади — или на том, что от неё осталось.

Позади него затихли голоса. Шахтёры и крестьяне стояли в молчании, в котором не было ни гнева, ни скорби — только ужас перед тем, как легко жизнь может исчезнуть, оставив после себя только пепел. Жоэль поднял руку, медленно, будто жестом хотел поймать последний ветер этой улицы.

— Мы должны знать, что случилось, — сказал он негромко. Слова прозвучали в этом мёртвом воздухе так, словно тот сопротивлялся. Никто не возразил, не спросил «зачем». Потому что все знали: если не хочешь стать следующим, кто исчезнет без следа, значит должен сначала увидеть, куда приводит дорога чужих обещаний.

Когда они вошли глубже в деревню, воздух стал густым и вязким, как прокисшее молоко, и каждый шаг давался с трудом, не из-за усталости, а потому что земля под ногами казалась неправильной, слишком мягкой там, где должна быть твёрдой, слишком рыхлой там, где не должно быть свежей глины.

Первое, что они увидели, был ребёнок.

Мальчик лет шести, лежащий на спине у заброшенного костра, с раздавленным черепом, впавшими глазами, в рубашке, которая когда-то, может быть, была голубой. Теперь ткань стала бурой, затвердевшей от крови и пыли. Рядом валялся сломанный сандалий.

Никто не закричал. Крик был бы освобождением, но здесь его не было. Было только замершее, тяжёлое молчание.

Жоэль стоял над телом, медленно осознавая, что это не случайность, не трагедия, не рок.

Это было сделано человеческими руками. И эти руки не знали ни страха, ни жалости.

Дальше шли тела.

Мужчины, перебитые так, что трудно было понять, чем именно: мачете, прикладами, сапогами. Женщины — с изломанными руками, вывернутыми суставами, разорванными животами. Старики, у которых остались только глаза, широко открытые, бессмысленные в своей последней попытке увидеть.

Никакого порядка в этой смерти не было. Не было аккуратности расстрела или методичности казни. Это была бойня, сделанная людьми, которые наслаждались собственной безнаказанностью.

Кто-то из молодых попытался отвернуться, кто-то закрыл лицо ладонями, кто-то остался стоять, сцепив зубы так крепко, что на скулах заходили желваки.

Жоэль медленно прошёл вперёд.

Его шаги были неуверенными, но он шёл, потому что знал: если сейчас остановится — остановится не только он, остановится всё, что держало эту колонну вместе.

Они шли через улицы, где ещё вчера, возможно, кипела жизнь: над кострами варилась похлёбка, дети играли в пыльных двориках, женщины сносили на рынок корзины с кукурузой и бананами, старики сидели в тени и рассказывали истории, которые никто больше не услышит.