Эиэйаия предлагала ему, как ещё он может попытаться перебороть тьму внутри себя:

- Пойдём в твой родной дом? Увидишь своих сестёр: Балазиэль и Терзаидэль. Уверена, они будут очень рады видеть тебя.

- Нет. – в словах далра звучала печаль, - Ни в коем случае. Сейчас они живут, позабыв обо мне. Им хорошо. Пусть так и останется. Уж лучше им не находить меня, нежели найти лишь для того, чтобы снова потерять. Это слишком жестоко.

- А что, если от одного вида твоих близких в тебе пробудится свет, который разгонит тьму?

- Увы, прелестная Эиэйаия, но ты помнишь, какая история произошла с Балазиэлью и Терзаидэлью в том будущем, которое мы собираемся разрушить. Теперь, глядя на них, я всегда буду ожидать подвоха.

- Но ведь они стали такими, только лишь потому что порок алмазаилы одурманил их разумы. Теперь же они так и останутся чистыми сердцем и душой. Тебе нечего бояться. Более того, быть может, когда ты увидишь их чистоту и убедишь своё сердце в том, что скверны больше нет, тебе станет легче.

- Нет, моя прелестная го́йне-ави́ф («хранительница души» или «спасительница души»), лучше пусть будет всё по-старому.

- Ну а что ты скажешь о своих друзьях? У тебя же есть те, с кем ты проводил много времени.

- Я старался быть странником, а потому у меня много друзей. Но лишь силалидарские девушки были мне ближе всех. Но ты помнишь ту страшную историю, когда я пришёл в их поселение. Увы, но память моя хранит только лишь скорбные образы. Исцелить меня, к сожалению, невозможно.

- Ну а возлюбленная твоя? Быть может, тебе удастся найти подобную ей?

- Милая Эиэйаия, спасибо тебе за это, спасибо за то, что ты продолжаешь бороться за меня со мной же. Я тебе признаюсь: в моём сердце ещё мерцает свет. И этот свет – моя Аиэйя. Воспоминания о ней – это единственное светлое, что осталось во мне. А всё, что ты видишь, слышишь или чувствуешь во мне светлого, это лишь маска, лишь подражание жизни и радости. Однако этот свет причиняет мне боль и страдания. Ведь память о ней осталась незабвенной, когда как её со мной нет. И невозможно вернуть. Её никто не заменит. И я не хочу менять её на кого-то. Но в то же самое время мне очень тяжело с ней жить. Вот видишь. Нет иного исхода. Лишь погибель. Этот путь в один конец. И пусть будет так.

Арлиса плакала, но шла за ним, умоляла не хоронить себя, не отвергать жизнь, бежать от тьмы к свету, сражаться за самого себя. Она продолжала предлагать ему различные варианты того, что он может попытаться сделать ещё, лишь бы освободиться от губительной тьмы.

Бессмертный, эльф и арлиса проблуждали порядка десяти дней в чащобах Мордалали, ожидая мгновения, когда в этот мир придёт алмалия. Они втроём находились в той области, откуда она должна была начать своё шествие. А потому, как только пентаграмма появилась в этом мире, Сетамилис и Леармиэль в тот же миг почуяли присутствие саткара в Мордалали. Мы же ощущали и того больше – мы знали, где находились врата, из которых выбиралась саткарка. Разорад соединил два участка пространства через Пустоту, так что образовалась брешь, через которую он перешёл на то место, где находилась проклятая. Леармиэль без каких-либо раздумий последовал за ним. Арлиса немного с опаской поглядела во тьму Ничего и тоже решилась воспользоваться коротким путём.

Мы видим, как из огненного перехода, открытого на земле, выбирается эльфийка. Леармиэль, молча выдержав путешествие через Пустоту, появился как раз вовремя, чтобы увидеть далру, тело которой покидает алмалия. Саткарка настолько долго пользовалась ею, что жительница Мордалали давно погибла, и только лишь душа саткара удерживала это тело от распада. Теперь же, когда эльфийки не стало, развратительница выкидывает её, как использованный инструмент. И тело обращается во прах. Остаётся лишь почти что обнажённая краснокожая девица, внутри которой пылает огонь, что разгоняет сумрак Мордалальской глуши.

- Вот она, королев разврата, - с неистовой злобой прошептал Леармиэль, не замечая, как похоть овладевает всем телом.

Сетамилис в тот же миг образует под ней пентаграмму, обрамлённую символами удержания. И вовремя, потому что сейчас как раз из разлома Пустоты является Эиэйаия. В отличие от Леармиэля, у неё нет тьмы, а потому путешествие через владения Бэйна сопровождается криками ужаса и боли, что, само собой, привлекает внимание королевы разврата. Она оборачивается и по той причине, что свет, источаемый её плотью, слаб, не видит всех нас, а потому её сладостный голос начал соблазнять всех, кто сейчас находился вокруг. А это порядка двух десятков арлис, которые обитали здесь:

- Какой дивный голосок. - сказала она, после чего все жительницы лесов, как будто бы потеряв рассудок, стали стекаться к ней. Леармиэль, сосредоточенный на своей ненависти к ней, пока что ещё не обратился ко тьме внутри себя и позволял похоти овладевать собственным телом. Эиэйаией пока что владел ужас Пустоты, так что чары алмалии проходили мимо неё. Тем временем незваная гостья продолжала дурманить разумы всех в округе своим голосом:

- Я вижу, мне тут уже рады. Пойдёмте, мои хорошие, пойдёмте. Нас всех ждут вечные наслаждения. Мы упьёмся любо…

Она осеклась, потому что попыталась сделать шаг навстречу одной из арлис, однако пентаграмма не позволила ей сдвинуться с места. Так что она заметила символ сдерживания только сейчас. Сетамилис двинулся в её сторону, на ходу избавляясь от всех иллюзий, что скрывали его сущность. Он ещё не успел оказаться в радиусе её свечения, как она уже почуяла его, обратилась в сторону бессмертного и повстречалась с его зелёным глазами, что двумя точками взирали на неё из тьмы. Её сердце колыхнулось, и мысли спутались. Она хотела что-то съязвить, однако не могла. Когда Сетамилис встал на свет, она увидела истинное обличие сатлятага, и кошмар сдавил её смертельной хваткой, так что она была не в силах как-то отреагировать на это. Чары начали слабеть, арлисы постепенно приходили в себя и пытались понять, что здесь происходит. Весь лес застыл в ужасе от того, как сила кошмара расползалась вокруг. Огненная дева, замерев на месте, не понимала, откуда в какой-то там нежити столько могущества, что даже её обхватывает страх.

Леармиэль, полностью поддавшись своему гневу, задействовал эсталиал, и вся окружающая природа буквально выдвинулась против саткарки, застрявшей в удерживающей пентаграмме. Из-под земли вырывались корни, сверху стягивались ветви, чтобы схватить врага и причинить ей страдания. Сам далр в этот миг подлетает к похитительнице любви и начинает воздействовать на неё дополнительными силами природы. Мощные потоки светло-зелёной силы скручивались над этим местом. Он слишком яростен. Хватит только лишь одного воздействия дара богини, и мучения превратятся в гибели. Алмалия со своими двумя рубежами сущности не выдержит этого всестороннего натиска. Её хрупкое тело переломится во всех частях. Он застыл перед ней и принялся ниспровергать на неё целые каскады праведного гнева. Та, лишь ещё больше немея от ужаса, переводила свой взгляд то на него, то на Сетамилиса. Арлисы, которые окончательно отделались от морока, теперь присоединились к ней в том, чтобы также недоумевать от всего того, что здесь происходит. Этот уголок мира эльфов буквально содрогался от всего этого.

Действия Леармиэля сыграли свою роль – как только по рукам и ногам алмалии стали виться древесные корни, она встрепенулась и сбросила с себя оцепенение. Ей понадобилось лишь пару мгновений, чтобы оценить ситуацию, а после уже всё и началось – пытаясь воздействовать своими чарами на арлис, которые пребывали в страхе, она старалась натравить их на этого эльфа, который сейчас на неё так неистово орал. Но эти же чары стали воздействовать и на него, что тут же отразилось на его действиях – он прекратил бессвязно поливать её грязью, но уставился в её пламенные глаза. Сейчас его тьма и похоть саткарки вступили в противоборство друг с другом. Разум заполонили всяческие скверные мысли, в глазах рисовались мерзкие образы, всё тело начало содрогаться от нетерпения вступить в интимную связь хоть с кем-нибудь. Алмалия пытается заставить девушек наброситься на него, чтобы соблазнить. Но страх, источаемый Сетамилисом, препятствует этому, ведь стоит им только шевельнуться, как сразу же пробуждается ужас. И не хочется ничего делать. Алмалия же не пытается как-то воздействовать на самого Лерамиэля, потому что, как известно, эти саткарки сношаются лишь с женщинами. Мужчины им чужды. Вот и она брезгует поманить этого эльфа к себе, хотя сейчас это было бы самым действенным способом. Тьма защищает его от страха, так что, достаточно будет лишь одной капельки порока, как он кинется на неё, но не с намерением убить.