- Что тебе здесь надо? – в словах ни капли жизни. Взор наполнен безразличием.
- Я хочу увидеться с прозалатом. У меня к ней разговор.
- Прочь из нашего мира. Таким, как ты, тут не место.
- Дело срочное и важное. Касается вашего отца Эсертиола.
- Не смей даже в мыслях произносить это священное имя.
- Я знаю, что он вернулся к вам. Я знаю, что некоторых он увёл за собой для того, чтобы подарить вам новый мир, где вы могли бы жить.
Я немного молча поглядел на них, обратил на каждого из них внимание, а после этого продолжил:
- Я проделал такой долгий путь из Мордалали, чтобы сообщить вам, братья: это не ваш отец. Это самозванец. Саткар. Тирф. Он хочет обмануть вас, чтобы потом пожрать ваши души. Он же ведь вернулся? Скажите, он вернулся? А вы спросили у него, где теперь те, кого он повёл за собой? Есть лишь два варианта: либо они обнаружили пригодный для эсров мир, но он почему-то не захотел взять туда вас, либо не обнаружил. Но тогда возникает вопрос: а где другие эсры? Почему он пришёл без них?
По всему было видно, будто бы они пробуждаются от морока. Стряхивая с себя остатки наваждения, тёмные эльфы начинали смотреть друг на друга и подвергать сомнению истинность того, кто сейчас занимает их престол. А, чтобы ускорить этот процесс, я продолжил говорить:
- Он ходит среди вас, но не даёт тьмы. Он рядом, но вы не ощущаете родства с ним. Он спит с девушками, как самый обычный эср. Разве он похож на истинного отца, на того, кто подарил вам терзаладар? Это самозванец, не иначе. И его цель – поглотить вас. Поэтому нужно свергнуть его быстрее, нежели он свергнет вас.
Толпа зашумела, волнение зачиналось. Я не знаю, как у меня это получилось, но на моих глазах рождалось самое настоящее восстание. Сейчас над миром нависала почти что полная луна. И кто знает, быть может, Далармиэль в этот миг усилила мои слова, чтобы они смогли проникнуть в глубину их сердец и произвести такие изменения. Не знаю. Но главное, что они начали думать и размышлять. Я готов был рискнуть жизнями эсров, потому что эти существа не мои тёмные братья и сёстры. Лишь полупустые оболочки. Я был больше, чем уверен в том, что им не выстоят против этого тирфа. Это как пьяный будет драться с трезвым, полусонный – с тем, кто выспался. Поэтому я не считал, что совершаю преступление. Даже наоборот, это была услуга. Они все лишатся этой никчёмной жизни, и страдания их оборвутся. Но мне нужно было всё увидеть, всё взвесить, всё распланировать, чтобы в следующий раз ударить в полную силу. Восстание набирало обороты и начало двигаться к одной большой постройке, которая из всех тут стоящих была самой уцелевшей. Тёмные эльф напирали, готовые нападать. Но это было жалким зрелищем. Они стали подниматься по лестнице вверх, выстраиваясь в ряд. Я видел, как первые эсры уже входили в то помещение, когда как последние были только лишь ещё на подходе к подъёму. Ожидание было томительным. Однако вскоре весь этот равномерный шум перерос в боевой хор. Эсры начали напирать всё сильнее и сильнее. И это было так нелепо. Тёмные эльфы – не воители. Им ни за что не выйти победителями в открытом столкновении. Однако они именно это сейчас и делали – шли как самое настоящее воинство. Неудивительно, что мужчины далры довольно просто с ними справлялись, даже будучи под действием похоти алмазаилы. В общем, тирф явил себя. Перестав притворяться Эсертиолом, он принял свой истинный облик и начал расшвыривать своих же подчинённых, одновременно с этим пожирая их души. И знаешь, этого было больше, чем достаточно, чтобы понять: мне с ним не совладать ни за что. А потому, пока он изливал свой гнев на бывших служителей, я при помощи эсталиала добежал до точки валирдации, а после ушёл в другой мир, где я смогу увидеть полнолунье и вновь задействовать жезл времён.
Вернувшись назад во времени, я принялся составлять план действий. Шагая по цветущим садам пустующего мира, я думал, с чего мне начать, как подойти к решению этой проблемы, как обратить вспять эту трагедию до того, как она произошла? Сначала прийти в Мордалаль, чтобы избавить её от власти алмазаилы, а потом уже идти в Теоссир спасать эсров? Или сперва навестить тёмных сородичей, пока тирф к ним не пришёл и не начал править ими? Своим холодным разумом, которому не мешали никакие эмоции, я продумал, к каким последствиям приведут все эти поступки, и не нашёл нужного решения. Стоит мне только приблизиться к алмалии, как её гнусная аура похоти увлечёт меня, поработит и не даст исполнить то, для чего я приду. Тирф очень могущественен, и мне собственными силами никак нельзя будет сразить его. Если прийти в Мордалаль до того, как алмазаила вообще объявится там, то что мне там делать? Мои сородичи не поверят мне. А даже если и поверят, то как мы можем подготовиться к противостоянию ей? Поставим стражу в каждом месте нашего необъятного мира? Это просто-напросто невозможно. А даже если мы и подготовимся к её приходу, что с того? Стоит ей только поманить нас своим чарующими голосом, мы теряем рассудок и следуем за ней, делаем то, что она захочет. То же самое будет и с тирфом. Если даже эсры и поверят мне, что с того? Стоит тирфу только пожелать, и он сотрёт всех нас в порошок. Или, быть может, тёмные братья и сёстры, вначале поверившие мне, с большим желанием примут то, что стоящий перед ними эльф и есть их отец, нежели то, что я, ничтожный далр, наговариваю тут на их отца. Каким бы ни было решение, какой бы подход я ни выбрал, всё заканчивалось лишь крахом.
И тогда я поник. Мой разум оказался в тупике, я не видел исхода, не понимал, как ещё можно было поступить для того, чтобы спасти своих светлых и тёмных братьев и сестёр. Пока над головой нависала полная луна, я взывал к Далармиэли и просил указать мне путь. Но ответа не было. Быть может, став чёрным эльфом, я потерял расположение богини-матери. А, быть может, помогая мне на первых этапах моего временно́го путешествия, она растратила все свои силы на борьбу с той тьмой, что нависала над Мордалалью, и теперь не может помочь мне. Какой бы ни была причина её безмолвия, я не смел думать, что она покинула меня, я не допускал и мысли о том, чтобы оставить её. Тогда я решил вернуться в Мордалаль, чтобы дух нашего мира, мира, в котором царили покой и гармония, помог мне усмирить своё волнение. Я немного отдохну в окружении своего народа, а после приступлю к составлению плана. Быть может, мне удастся найти какого-нибудь собеседника, что подскажет мне, как быть.
Да, Сетамилис, легче было сказать это, чем сделать. Как только я оказался в Фаламасфали, то сразу же повстречался с этими радостными лицами. Они ещё были чисты, не осквернены ни смертью, ни похотью. Однако что видел я? Их широкие улыбки напоминали мне скалящихся мертвецов, а их в радостном смехе мерещились развратные стоны. Некоторые братья со своими жёнами-арлисами и одиночки-сёстры подошли ко мне, чтобы поприветствовать. Но лесные жительницы, в отличие от эльфов, видели, что творится внутри меня. Я понимал это, когда встречался с ними взглядом. В их глазах прослеживалась искорка страха. И несмотря на эту тьму, я старался принять тот свет, что несли жители Мордалали. И я не преувеличу, если скажу, что для меня это всё было так чуждо, так неестественно. И первое чувство, которое родилось во мне в тот миг, было отвращение. Однако я погасил его и попытался принять их радостные приветствия и дружеские объятья, делая при этом вид, будто бы я такой же радостный и удовлетворённый жизнью эльф, как и все они. Однако с каждым мигом поддерживать иллюзию этого было всё сложнее.
Положение усугублялось ещё и тем, что ко мне стала стягиваться вся Фаламасфаль. Каждый брат, каждая сестра, каждая арлиса, которые пребывали тут, подходили ко мне, чтобы поприветствовать вернувшегося сородича. И тяжесть моей сущность начала прорываться сквозь все мои усилия, которые прилагал я, чтобы оставаться с ними. Однако это сделалось настолько сложной ношей, что мрачность и недовольство начали просачиваться сквозь меня. Увидев это, далры стали интересоваться, что со мной не так. Но буря тьмы в моей душе разыгралась настолько, что, если бы я и начал отвечать им, то из моих уст полились бы лишь проклятья. А потому, чтобы не навредить своим братьям и сёстрам, я бежал. Бежал от них. Они поступили правильно – не стали преследовать меня, чтобы расспросить или попытаться исправить. И правильным это решение было потому, что я отверг бы их, возможно, сделал бы больно. А мне этого не хотелось.
