Словно в родовых муках, появилась мысль, которую нужно было тщательно оберегать. Я так и поступил, помимо того, что обволакивал её дополнительными мыслями. И вот, я в очередной раз поражаю тирфа тёмно-зелёной молнией. Сосредоточиться было очень сложно, а потому я не смог попасть по нему так, как хотелось. Нет, конечно, сила поразила его, но, помимо неё, было задумано и ещё кое-что. Не знаю, способны ли на такое вакраты, но мы, далры, можем с помощью эсталиала оплести противника нашей силой, словно сетью. Она будет лежать на нём и постоянно мешать различными способами, начиная приступом непрекращающейся чесотки, заканчивая каким-нибудь помутнением рассудка, которым меня пытался сломить мой противник. Я, конечно, понимал, что тирф – это нематериальное существо, при том обладающее не дюжей силой, но моя уловка всё равно могла хоть как-то воздействовать на него, чтобы он, как и я, помучился немного. Того и гляди, ослабит хватку, а я целиком и полностью обрушу на него всю свою мощь эсталиала, чтобы покарать… Ну, не за смерть моего народа, а за то, что вообще позарился на Мордалаль и далров. Он же со своей стороны делал всё возможное, чтобы не дать мне сосредоточиться. У него это получалось лишь с половинчатым успехом, потому что опустошить мой разум и подавить мою волю, чтобы я ушёл вместе с остальными не существующими далрами подальше от древа смерти, он так и не смог, но вот использовать мою задумку всё-таки мешал. Однако я не сдавался. С одной стороны тирф пытается хозяйничать в моей голове, с другой – его иллюзии, выглядевшие очень живыми, пытались забрать меня с собой. Их голоса, их прикосновения, их добрые взгляды пытались сбить меня с толку. И если ты думаешь, что противиться этому было легко, то ошибаешься. Голоса, прикосновения и взгляды далров были чуть ли не таким же сильным оружием против меня, как и воля господина желаний. Я же ведь далр – существо жизни и света. Я тянусь и нуждаюсь в тех, кто такой же, как и я, воплощает в себе жизнь и свет. А моя Далармиэль не могла выглянуть из-под жуткой тьмы, чтобы придать мне сил. Так что я был один на один со всеми этими искушениями. Постепенно связь мыслей терялась. Я ощущал, как вязну в этой пучине лжи.
А ведь был один выход. Был, мой друг Сетамилис. И этот выход не совсем приятный. Если я его сделаю, то ступлю на тёмную тропу, я впущу в себя безразличие. А тьма, ты должен знать, для нас губительна. Эльф не обратится порождением ночи, кошмарным воплощением самого себя – он просто будет мучиться, а конце концов погибнет. Это освободит меня от связи с моим народом, и тирф потеряет надо мной одно из своих преимуществ. А, возможно, и оба сразу. Но что тогда будет со мной? Конечно, вставший на этот путь, может исцелиться, если не будет медлить, если не позволит этой тьме расползтись в нём. Вот так и я подумал, что смогу избежать этого, что, впустив в себя тьму, я одолею врага и вернусь к своему народу. Они-то уж помогут мне избавиться от её остатков в своей сущности. Я исцелюсь, я вернусь назад, стану таким, каким был раньше. Эх, ты, наверное, видишь, что это не так. Да, всё оказалось куда сложнее, чем я предполагал. Куда сложнее.
Я принял это решение. Теперь во мне больше не было привязанности к моим родным, к моему народу. А это значит, что и тирф потерял надо мной своё преимущество. Теперь я стал одиночкой, тёмным, нет, не тёмным, как если бы я стал эсром. Я стал чёрным эльфом. И время до моей гибели начало медленно отсчитывать свои мгновения. Я оттолкнул братьев и сестёр, которые взывали ко мне. Горечь кольнула моё сердце, но я хотя бы уж сумел это сделать. Стало легче сосредоточиться. И мой взгляд впился в него. Словно хищник, который не желал упускать свою добычу, я принялся безотрывно глядеть на саткара, что казался расслабленным, но на самом деле испытывал сильнейшее напряжение, пытаясь подавлять моё сознание. Да, я чувствовал силу, которая противостоит мне. Но разум эльфа сильнее, чем у большинства существ, населяющих миры. Ведь мы даже после смерти обращаемся в сгустки разумов, но никак не душ. Одного тирфа было недостаточно для того, чтобы сломить отрёкшегося от всего далра. Разряд чёрно-зелёной молнии вновь устремился к нему. Одна из шести сущностей успешно уничтожена. И я видел, что сеть эсталиала коснулась его, однако не смогла укорениться, потому что вторая сущность не позволяла это сделать. Первая ту же восстановилась, но я не сдавался и продолжал разить его эсталиалом, с каждым разом усиливая давление. Что делали иллюзии, я уже не обращал внимания, потому что они мне стали безразличны. Уверен, саткар пытался отвлечь моё внимание, создав образ моей жены, но я не знал, была ли она там, а потому продолжал сражение, не глядя ни на кого.
Любая магия обладает своим могуществом. Уверен, даже в каком-нибудь хельде на высших этапах талантливый чародей сможет делать вещи, лежащие за пределами понимания других сильных чародеев. То же самое можно сказать и в отношении эсталиала. Я, как далр, был рождён с этой силой, я обучался ей у своих родителей, у магистров, а после уже прилагал собственные усилия для того, чтобы расти в ней. Я познал такое, что не снилось никакому вактару. А из-за того, что эта сила рождается во мне вместе со мной, с уверенностью можно сказать: я знаю даже больше, нежели какой-нибудь общепризнанный вактар, если такой вообще имеется. Высшие грани дара нашей богини-матери имеют колоссальную мощь как в направлении созидания, так и в направлении разрушения. И прямо сейчас я применял оба этих направления. Левая рука была соединена с Зорагозусом, правая – направлена в сторону врага. И вот, два могущественных потока, рождённых во мне и усиленных с помощью эфира, начали воздействовать на два живых объекта.
Древо смерти начало расти и увеличиваться в размерах. Ствол его расширялся, голые ветви удлинялись, и в нём начала зарождаться природная сила. Сейчас подарок тёмных эльфов превращался в бездну, которая поглощала чужую жизнь. А по мере того, как в него вливались силы природы, он стал ещё притягивать к себе и магию. Сначала иллюзия тирфа пошатнулась из-за того, что он сам поколебался, и его сила дрогнула. После этого светлый и радостный мир, созданный саткаром, стал разрушаться, потому что иллюзорная магия моего врага начала утекать в него, теряясь где-то там, среди его сущности.
Своей правой рукой с заставил эсталиал образно говоря схватить ничтожное огненное творение, так что меж нами установилась прочная связь. Сила богини-матери сейчас превратилась в грозное оружие бичевания. Жизненная сила тирфа начала перетекать ко мне. Если бы сейчас передо мной воздвиглось существо из плоти и крови, то его тело претерпело бы деформацию, начало бы скукоживаться и чахнуть, словно огрызок фрукта. Саткар внешне был непоколебим, когда как мой взор, обретающий прозорливость, видел, как моя магия подтачивает его.
По мере того, как это всё продолжалось, мощь моих сил возрастала. Как следствие, возрастал и ущерб, который мы с Зорагозусом наносили ему. Но с другой стороны, мы лишь бились о барьеры его сущности. Две из трёх мы смогли уничтожить, а то, что мы непрерывно пили из него жизнь, только лишь компенсировало их быстрое восстановление.
Но и враг не стоял на месте, глядя на то, как мы его убиваем. Я ощущал, как он жадно впивается в мой разум, пытаясь спутать мои мысли. Я видел, как его сила разлетается в разные стороны, пытаясь порождать иллюзию всего происходящего. Но Зорагозус проглатывал все эти попытки, так что это сражение шло под непрекращающуюся смену дня и ночи. Враг норовил навеять вновь свой лживый свет, когда как древо смерти поглощало его, обнажая истинное обличие Мордалали – тёмный мёртвый мир. Вокруг происходила сплошная какофония звуков: то обрывок звонкой песни, то жуткий рык, то детский заливной смех, то угрожающее шипение, то дивный голос мой Аиэйи, то надоедливые причитания безымянного лже-эльфа, то шум порывистого ветра, то грохот страшной бури. То меня касались мягкие руки моих братьев и сестёр, зовя на праздник любви, то я ощущал мерзкий холод мёртвой плоти. И только лишь мы втроём были неизменны посреди всего этого безумия. А точнее, вчетвером, потому что хоровод картин, звуков и ощущений прервало появление Теоссира.
