— И в самом деле, — вежливо заметил медик, — что это со мной? Никак заработался… Горячая пора, знаете ли. А скоро осень, пойдёт инфлюэнца, простуды… Ну что же, рад был услужить. Здоровья и всех благ — и вам, и вашей девочке.
— Откуда вы знаете, что это девочка? — спросила Паландора. Ей бы проводить лекаря по-тихому, да радоваться, что уловка удалась, так нет же, любопытство пересилило.
— Форма живота, внешний вид, поведение и привычки… И профессиональное чутьё, разумеется. За годы карьеры мне довелось принять роды у сотни женщин: с таким опытом волей-неволей научишься различать прямые и косвенные признаки. Кстати, об этом: вы не желаете остаться в Виттенгру до того, как родится малыш?
— Я подумаю об этом, — обещала девушка, и лекарь удалился, убедив её в том, что знает дорогу и киане, в её положении, не стоит, право, суетиться и его провожать.
Подумать ей предстояло о многом. Во-первых, почему девочка? Ведь это было ложью от первой до последней секунды. Его воображение само домыслило картину? Или он говорил о служанке, смешав одно с другим? Впрочем, какая разница. Уже одно хорошо, что лекарь ничего не заподозрил.
Во-вторых, как следовало поступить дальше? Согласно врачебному заключению, Рруть оставались две недели до неизбежного.
Как бы Паландора ни размышляла, она не находила решения. Необходимость без конца притворяться измучила её и лишила сил. У неё раскалывалась голова, и девушке с трудом давались даже простенькие умозаключения.
В первый фэрдегор абалтора Рэй торжественно отправился в университет на приветственную церемонию и вернулся домой только поздно вечером, усталый, но сияющий, как платиновый карл. В первый же день ему удалось завести много новых знакомств и получше узнать своих одногруппников. Наличие общих интересов было в этом деле спорым помощником. С кем-то он даже успел затеять философский диспут и убедить аудиторию в своей правоте.
«Рэдмунда на него не хватает», — мысленно фыркнула Паландора, слушая, как на следующий день он взахлёб рассказывал об этом матери. Но, вообще, ей было приятно, что Рэй с каждым днём доказывал снова и снова, что он — на своём месте.
В тот день он, едва позавтракав, убежал на первую студенческую вечеринку по случаю начала учебного года. Киана Фэй лишь пожелала ему напоследок, чтобы его приподнятое настроение не улетучилось в галвэйдегор — когда начнутся занятия.
Напротив: оно только улучшилось. Рэй не пришёл с занятий — прилетел! На крыльях энтузиазма и со своим новым приятелем, который, увидев Паландору, бухнулся на колени и разразился такой пылкой речью, изобилующей сложными оборотами, что девушка ни слова не поняла. Он трижды терял мысль и, наконец, поднялся, отряхнул брюки и на редкость галантно поцеловал её руку. Выходило, что юноша, по его словам, не видел более прелестного существа на свете, и лишь сожалел о том, что благородная киана связана крепкими узами с кем-то другим и вскоре подарит ему долгожданное дитя.
«Если б вы только знали…» — мысленно усмехнулась она.
А через день, в чедегор, салон кианы Фэй почтила своим присутствием знаменитая Летьенн Блузская. Она вздыхала, расточала улыбки и рассказывала о том, как восхитительно провела лето в своём родном городе, за семьсот миль к северу. Там лето ещё не кончалось, там шептались степные ковыли и дышалось вольготно, а писалось легко и привольно, ведь каждая былинка нашёптывала рифмы. Читала своё новое произведение: «Герд приглашает на бал в королевство зеркал…»
Летьенн было около тридцати лет, но выглядела она по-прежнему не старше выпускницы лицея. Как и на памятнике, поэтесса не стала усложнять свой образ причёской, лишь нанесла на распущенные золотисто-никелевые волосы (медь скульптуры отлично передала их натуральный цвет!) немного розовой помады. Пахла розами и карамелью. И, разумеется, обратила внимание на юную гостью хозяйки салона.
— А вас, дитя моё, я раньше не видела, — заметила она. Паландора представилась.
— А как звать это очарование? — спросила Летьенн, указав на иллюзорный живот, и искренне изумилась: — Как? Вы до сих пор не услышали имя?
— Что значит, услышала? — удивилась Паландора.
— Ну как же! Когда я была беременна моими крошками, — знаете, у меня две дочурки, — каждая из них в какой-то момент сообщила мне своё имя. Старшая назвала его во сне на тридцатой неделе. Имя младшей я услыхала и того раньше, когда работала над поэмой. Я так и озаглавила её именем моей девочки.
— Всё-таки, у меня ещё есть время, — отшутилась Паландора.
— Совсем немного, но есть, — согласилась поэтесса и осмотрела её с головы до ног. — Знаете, на мой взгляд, уже в следующий чедегор мы все сможем познакомиться с первым внуком нашей почтенной хозяйки.
— Внучкой, — уточнила киана, вспомнив, что сказал лекарь.
— Ну надо же, как любопытно! Пол вам уже известен, а имя ещё не слыхали!
Летьенн обратилась к остальным гостям и предложила тост за будущую маленькую киану.
Глава 50
И, как она сказала, так и случилось. Ровно неделю спустя у Рруть отошли воды: она не успела даже испугаться, как ею оперативно занялись. Опять же, в присутствии Паландоры, которая по-прежнему ломала голову над своим следующим шагом и решила хотя бы понаблюдать за процессом. Лекарь предупредил, что подобное зрелище для неё нежелательно и может вызвать лишний повод для беспокойства, но он не имел права ей отказать.
Киана искренне обрадовалась и испытала облегчение оттого, что она не была взаправду беременна. Не хотелось бы ей в тот момент оказаться на месте служанки. Впрочем, природа благосклонно отнеслась к имо, в отличие от их ископаемых предков с более узким тазом, если верить виктонским палеонтологам. У тех, например, всякие роды протекали тяжело и болезненно, смертность была высока, что чуть не привело в итоге к сокращению популяции и вымиранию вида. Но эволюция одумалась, внесла коррективы, и нынче большинству современных людей такие осложнения не грозили — а вторые и третьи роды длились зачастую не дольше нескольких минут. С первыми было труднее, конечно, изредка требовались обезболивающие препараты, а после надлежало зашивать разрывы — но не более чем в 30-35% случаев. Увы, Рруть угодила в меньшинство. По счастью, виктонская медицина была в самом деле передовой, и она получила первоклассную помощь. Промучилась бедняжка чуть ли не полчаса, но всё же произвела на свет здоровую девочку.
В самом деле, девочку.
Младенца тщательно обмыли, и акушерка, завернув его в белую простыню, попросила Паландору передать его матери. Та взяла крохотный свёрток на руки, взглянула в глаза малышки…
…и с того момента всё было для неё как в тумане. Не эмоционально приправленным, не искрящим состоянием аффекта — в тумане чистейшего цинизма. А ещё говорят, что расчёт ясен и холоден. Бывает, как выяснилось, мутный и горячий расчёт.
«Это моя дочь, — сказала киана, прижав ребёнка к сердцу. — Её зовут Тристиш».
Она вдруг услышала это ясно, как если бы не акушерка, а сам божественный Создатель передал ей младенца и в тот же самый момент шепнул его имя на ушко. Выходит, Летьенн оказалась права: имя действительно слышишь. Ещё секунду назад ты не знал его и ломал голову, а сейчас — озарение — и по-другому и быть не могло! Необычно, но в то же время вполне ожидаемо.
— Это моя дочь, — повторила она, глядя всем присутствующим в глаза.
— А где же моя? — слабым голосом отозвалась Рруть.
Тогда госпожа подошла к ней, пригладила спутанные волосы, положила руку на покрытый испариной лоб.
— Сожалею, — сказала Паландора, превосходно имитируя скорбь. — Она умерла.
Служанка откинулась на подушки и забылась. Она была опустошена.
Позднее бедная девушка придёт в себя и будет плакать, голосить, просить показать ей ребёнка. Паландора к тому времени убедит всех в своей легенде. Будет утешать подругу и мысленно рвать на себе волосы.
