— Ты бы, сынок, не пил больше!..
Грустные усталые глаза, покатые плечи, жилистые веревки изуродованных непосильным трудом, не знающих отдыха рук…
Грохот орудий, треск автоматных очередей, разрывы тяжелых снарядов. Горящие ярким пламенем, залитые кровью развалины… Яростное «Ура!», густые отборные маты, крики бессилия и отчаяния. На выжженной каленым железом, почерневшей от пролитой на нее человеческой крови земле в предсмертной агонии корчится, обливаясь розовой пеной и соплями, молодой длинноволосый парень — наркоман и весельчак Толик Шыряев, наматывая на кулак вывороченные осколками героиновых ампул дымящиеся кишки. А на подернутом смертельной бледностью лице блаженная улыбка…
Весело выводит за печкой свою замысловатую мелодию поддатый сверчок. Осторожно шуршат тараканы за отставшими от стены грязными, в жирных бесформенных пятнах обоями. Чахоточно кряхтят старенькие ходики. Тугими волнами расплывается по комнате тошнотный запах кипящей в переделанном из старой скороварки самогонном аппарате браги.
— Не надо, сына, пить в подворотне за углом с кем попало! — пьяный отец с фингалом под глазом, в грязном с оторванным воротником пиджачке ставит на залитый чем-то липким стол непочатую бутыль первача. — Не на-да! Хочешь выпить — вот, сиди, пей дома, под присмотром. А там (он машет рукой куда-то за окно) не нада! Это до добра не доведет!..
— Сворачивай, командир! Взорвемся! — орет ошалевший от страха Санек, силясь перекричать всепоглощающий гул артиллерийской канонады. — В сторону, твою ма-а-ать!..
Трясущимися от волнения руками он хватает Каляна за шиворот, пытается оторвать его от рычагов. Перекошенное лицо, круглые, по полтиннику, глаза, резкий сивушный выхлоп… В шлемофоне слышен спокойный голос засыпающего на ходу пьяного водилы:
— Понял, командир! Понял! Иду на таран!..
Мелькают перед глазами, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, пестрые, будто выдранные небрежной рукой из старенькой детской книжки, перемешанные в беспорядке картинки. Резким диссонансом вклинивается в этот цветной хоровод нудный, противный голос поддатого судьи:
— Признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями сто три, сто четыре, сто одиннадцать, часть вторая, пункт «б»; сто сорок восемь, пункт «б»; двести семнадцать, часть вторая, пункт «в»; двести двадцать вторая, двести восемьдесят шесть, часть вторая, пункт «г» Уголовного кодекса, и приговорить…
Словно натолкнувшись на невидимую преграду, поезд резко вздрагивает и, скрежеща тормозными колодками, останавливается. Грохочут сталкивающиеся друг с другом вагоны. Громко ойкнув, Чопик открывает глаза. Приникает горячим лбом к холодной щелявой стене вагона и жадно всматривается в шершавую морозную темноту декабрьской ночи. Тускло отсвечивают сонные низкорослые фонари маленького заснеженного полустанка. Бегут вдоль вагонов люди в шинелях. Лают зло, с надрывом продрогшие на леденящем кровь ветру собаки.
— Интересна, ща куда? Тихий, простуженный шепот пристроившегося где-то на верхних нарах Санька возвращает его к вонючей реальности продрогшего вагона.
— Не знаю, — вяло отзывается зевающий рядом Калян, — Омск проехали. Дальше еще Бердск и Новосимбирск, говорят…
— Так ведь там же красноярские сепаратисты! — взволнованно шепчет ординарец. — Китайцы! Ой, пропадем ни за грош!
— Да, говенный город! Нечего сказать! — поддакивает тоном знатока Калян.
— А ты почем знаешь? — недоверчиво вопрошает Санек. — Бывал, что ли?
— Да была у меня бритва электрическая. «Бердск-13» называлась. Так она не брила ни хрена…
Дав длинный гудок и сгромыхав осторожно вагонами, поезд трогается с места. Покачивая бортами обшарпанных товарняков, медленно набирает ход…
Чопик снова закрывает глаза и погружается в свои невеселые размышления.
Военный трибунал приговорил пятерых друзей к высшей мере наказания — принудительной кодировке. Дополнительно все пятеро были лишены правительственных наград, воинских званий, прав гражданства, права на спирт, на труд, на отдых, даже права на винно-водочную пенсию по старости. Поскольку конфисковывать у них было нечего, конфискацию заменили пожизненным запретом на ношение штанов и использование туалетной бумаги при отправлении естественных потребностей.
Бывший предчека тяжело переживал случившееся. Не дожидаясь ответа на поданную в Верховный суд апелляцию, он собирался уже покончить с собой, не в силах вынести такого позора. Но наверху решили по-своему, и переменчивая Фортуна в который раз улыбнулась своим непутевым любимчикам тихой ехидной улыбочкой. Благодаря стараниям друзей генерала Ненашева в ЦК, с учетом пролетарского происхождения осужденных и прежних заслуг перед народом и революцией, высшую меру заменили шестью месяцами штрафного бичбата и штрафом в размере одного МРОТа на всех. Боевые награды решено было оставить, тем более что у Ермакова они, будучи запечатлены на теле в виде татуировок, подлежали изъятию не иначе как вместе с кожей, а остальные отродясь не нашивали даже октябрятских значков. Как опытного краскомспирта, стараниями все того же Ненашева Чопика назначили и. о. командира вновь формирующегося в Тюмени Штрафного ударно-пробивного гвардейского бичбата имени Салавата Бухаева. Серегу, самого грамотного (все-таки два курса универа!) поставили батальонным комиссаром.
В начале декабря батальон принял участие в освобождении от федератов станции Зимбура. И хотя после недели ожесточенных боев в бичбате выбыло из строя более трехсот человек (в основном замерзших и обмороженных из числа уснувших по пьяни в сугробах и канавах), то есть две трети личного состава, от желающих поступить в батальон не было отбоя. Объяснялось это просто. Бойцам-ударникам, приравненным по степени риска к ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС, полагался за вредность усиленный спиртпаек, в зависимости от занимаемой должности и обилия правительственных наград превышавший обычную дневную норму рабочего оборонного спиртоперегонного предприятия в три-четыре раза. Пьяному человеку легче умирать! И, понимая это, командование не скупилось на спирт для ежедневно рискующих жизнью на самых тяжелых участках классовой борьбы штрафников.
До сих пор бойцам не выдали никакого оружия. Каждый дерется тем, что сам добудет в бою: кто саперной лопаткой, а кто и вовсе обломком кирпича или осколком стекла. Дерутся его люди геройски, не щадя жизни искупают свои грехи перед ЦК и трудовым народом. Но надолго ли хватит голого энтузиазма, если нет ничего, даже элементарного винтаря, когда на весь батальон из оружия один-единственный Чопиков командирский наган!..
Вяло постукивают колеса, мерно покачивается вагон, катится в ночную морозную пустоту усталый, заспанный поезд, убаюкивая зарывшихся в гнилую плесневелую солому людей…
Мысли путаются в голове. Теряются в пестрой круговерти цветных картинок пьяного полусна. Думать не хочется. Зевнув, Чопик переворачивается на другой бок и, поплотнее укутавшись в драный полушубок, засыпает под смачный плеск дерьма в параше…
— Саня, слышь-ка, я стихотворение сочинил! — веселый, немного заспанный голос Сергея трескучим фальцетом разрезает серую противную хмурь раннего зимнего утра.
— Давай трави! — с ухмылкой подхватывает Санек, свешивая с верхней полки босые, покрытые грязной коркой ноги. — Заценим!
Обрадованный таким вниманием, политрук встает в позу оратора, собравшегося произнести зажигательную пафосную речь, и, вытянув вперед левую руку, а правую прижав к груди, начинает декламировать вполголоса:
Вечер. Колхозное поле.
Морду щекочет мороз.
Господи Боже! Доколе?! —
