Сказать действительно было нечего. Семь дней шло следствие по делу о пьяной драке в «Красной Тропиканке». Собравшийся два часа назад на заседание народный военно-полевой спирттрибунал признал пятерых проходящих по делу подсудимых виновными по всем пунктам предъявленного им обвинения: нанесение тяжких телесных повреждений, порча государственного имущества, сопротивление сотрудникам милиции при исполнении, незаконное хранение взрывчатых веществ, антисоветская, антиалкогольная агитация и попытка изнасилования.

Ермаков не стал оправдываться. Признав себя виновным и отказавшись от помощи общественного защитника, он с нетерпением ожидал завершения судебного разбирательства. Страха перед наказанием не было. Что заработал — то и получил. В голове вертелись слова навестившего его в камере перед судом генерала Ненашева.

— Ты герой! — говорил тот, укоризненно глядя на него из-под нависших густых бровей. — У тебя, как у всякого храброго человека, есть завистники и недоброжелатели. Я, конечно, не оправдываю твоего безобразного поведения, но скажу тебе прямо, без обиняков: есть люди, которым такие, как ты, мужики — что кость в горле. Сами, как говорится, не в шубе рукав — ни украсть, ни посторожить, вот они и гадят под себя и на себя. Ты уж меня извини — ничем тебе помочь не могу — сам в заднице! Просил за тебя везде где только мог, заслуги твои учтут, но дешево отделаться не надейся — не получится!..

Слова Ненашева не выходили у него из головы. Надо же было так вляпаться. И из-за чего?! Все Санек виноват! Черт его дернул с этими танцами!

— Я правда не хотел! — плаксивый ноющий голос Жирабаса вывел Ермакова из задумчивости.

— Хорошо. Но вы признаете, что съели двадцать банок тушенки по восемьдесят тысяч рублей каждая? — судья выжидательно уставился на жалобно хныкавшего обжору.

— Признаю, — подтвердил тот, глотая слезы, — двадцать одну.

— Тем более! — кивнул головой судья. — И общей стоимостью… — Он Достал из портфеля калькулятор и погрузился в вычисления. — …общей стоимостью один миллион шестьсот восемьдесят тысяч рублей. Это при том, что в отделении у вас изъято во время обыска всего тридцать две тысячи рублей сорок пять копеек. На всех…

— Я на парикмахера потратился, — снова захныкал Жирабас, — и на трамвай еще, мороженное там…

— А где вы намерены были взять недостающие… — судья снова прервался, чтобы произвести необходимые вычисления — …один миллион шестьсот сорок семь тысяч девятьсот девяносто девять рублей пятьдесят пять копеек?

— Не знаю, — закуксился пуще прежнего Жирик. — Я не хотел!

— А вы! — обратился председатель к сидевшему слева от Жирабаса Каляну. — Зачем разбили о голову гражданина Бритозадова бутылку «Отличной»?! Что вы хотели показать этим чудовищным актом вандализма?

— Она почти пустая была! — глухо отозвался ощетинившийся, словно еж, Калян. — А хотел я ему показать где раки зимуют. А то совсем оборзел: прет на меня и вилкой в лицо тычет. Вот я ему и влепил, чтобы он успокоился.

— Вы ведь прекрасно знаете, что у нашего человека в жизни есть три основополагающие ценности: советская спиртолитическая Родина, беззаветный ленинский ЦК и бутылка водки! — назидательно внушал председатель. — Вы посягнули на самое дорогое — на русскую, чистую, сорокаградусную водку! Вы понимаете, что вашему преступлению нет оправдания?!

— Она была почти пустая, — насупившись еще больше, процедил сквозь зубы подсудимый. — Чего было под рукой, то и схватил! А вину свою признаю частично, потому как выпимши был и не разглядел сгоряча!

Вслед за Каляном судья принялся песочить вусмерть перепуганного Серегу (Санек, как старый, матерый рецидивист от дачи показаний отказался, вины своей не признал и заявил об отводе состава суда в связи с предвзятым отношением последнего к его в прошлом уголовной личности).

— Скажите, зачем вы порвали портрет председателя правительства рабоче-крестьянской опохмелки, великого вождя и учителя, отца всех времен и народов товарища Губанова? — допытывался у дрожащего от страха Колесова дотошный служитель Фемиды. — Может быть, таким образом вы хотели выразить свое несогласие с проводимой правительством и нашим любимым ленинским ЦК политической линией, направленной на интеграцию всех здоровых сил в борьбе с гидрой антинародных реформ и грабительской приватизации на основе принципов нового бесклассового наркозависимого общества?!

— Нет, не хотел, — слабым от волнения голосом парировал Сергей. — Я был пьян, и портрет у меня в руках оказался случайно. Я хотел его поправить, потому что он криво висел, а тут подсунулся этот гражданин и порвал холст, пробив его своей головой. А я даже не знал, что это портрет великого вождя и учителя товарища Губанова. Да если б я знал, да я бы тогда…

— Скажите! — бесцеремонно перебил его служитель Фемиды. — Вы состоите в партии анархистов-спиртпофигистов?

— Нет! — уверенно ответил политрук, с трудом подавляя противную дрожь в руках и ногах. — Я член Спиртолитической партии. У меня два года партийного стажа!

— И тем не менее вы не согласны с проводимыми в жизнь решениями Седьмого съезда партии и Тринадцатого Пленума ЦК и при помощи этого террористического акта, выразившегося в уничтожении портрета вождя Всемирной спиртолитической революции товарища Губанова, решили заявить свой протест? — пытал растерянного и отчаявшегося в спасении Серегу хитрый председатель трибунала.

— Нет! — продолжал отнекиваться тот. — Я к оппозиционным фракциям никогда не принадлежал и всегда придерживался генеральной линии партии! А портрет этот гражданин случайно головой проткнул. Но он не хотел, его сзади толкнул кто-то, вот он и угодил.

— Да?! — председатель недоверчиво впился в подсудимого колючими, выворачивающими все нутро наизнанку глазами. — А вот у меня имеются данные, говорящие о том, что это был целенаправленный антисоветский террористический акт!

Сделав строгое лицо, он многозначительно замолчал, продолжая сверлить подсудимого глазами.

— Я, как член СПХП и последовательный марксист-ленинец, принципиально отвергаю индивидуальный террор и исповедую террор массовый! — с достоинством уверенного в своей правоте человека ответил сумевший наконец взять себя в руки политрук. — И уж во всяком случае — не в отношении советских учреждений или спиртолитических лидеров нашего любимого народного государства!

Судья не нашел что возразить на этот недвусмысленно четкий ответ. И объявил пятиминутный перерыв перед оглашением приговора, — мучимому похмельем, ему срочно требовалась хорошая подзарядка…

***

Лениво постукивают колеса, мерно покачиваются стены разболтанного вагона, звонко, со смаком плещется дерьмо на дне параши. Усталый, заспанный поезд, отсчитывая версты, несет затерянных в пространстве и времени убитых пьянкой и бездельем людей по заснеженным просторам бескрайних болотистых сибирских равнин, обнимающих тоненькую стальную ленточку Омской железной дороги своими морозными лапами.

В углу, на брошенном на пол грязного полутемного вагона пучке прошлогодней гнилой соломы, свернувшись калачиком, дремлет укрывшийся драным овчинным тулупом большой красивый человек с усталым, заросшим густой щетиной, худым загорелым лицом. Над закрытыми глазами трепещут длинные смоляной черноты ресницы, в грязных свалявшихся волосах кишат жирные вши, из уголка полуоткрытого рта стекает на солому липкая слюна. По временам, потревоженный слишком резким толчком паровоза, человек мелко вздрагивает во сне всем телом и начинает бормотать что-то несвязное. Человеку снится сон. Одно за другим сменяют друг-друга, мелькая перед глазами пестрыми цветными обрывками, призрачные видения.

Вот погожий летний денек. Залитый солнцем, густо заросший травой и цветами, расчерченный ровными линейками обставленных скамеечками гравийных дорожек маленький дворик наркологического диспансера. Тихий ласковый голос матери: