Оркестр, помявшись, затянул старинную мелодию. Встав из-за стола и отшвырнув в сторону подвернувшийся под руку стул, Чопик нетвердой походкой направился к сцене.

Схватившись за микрофон, бросил в притихший зал:

— Эта песня посвящается нашим товарищам, павшим на поле брани в борьбе с гидрой мирового капитала за торжество Всемирной спиртолитической революции!

— Когда я на стройке служил печником… — тихо, едва слышно затянул он.

— Был молод, бухал самогонку… — дружно подхватили поднявшиеся со своих мест беспредельщики.

— И пропил я, братцы, в пивбаре одном

Часы, портмоне и дубленку.

Лейтенант смахнул со щеки мутную пьяную слезу.

— Граждане! Снимите шляпы! — крикнул он истерическим голосом. — Почтите вставанием светлую память героев-ассенизаторов, ценой собственной жизни спасших своих тмутараканьских братьев от ужаса вечной похмельной ломки и зверского сушняка!

Молча жующий зал с любопытством разглядывал плакавшего на сцене странного человека в новеньких форменных галифе, обутого в красные вывернутые наизнанку калоши. Никто не снял кепку, никто не пожелал оторвать от стула своих заплывших жиром, бесчувственных к чужому горю ягодиц.

Сбившись на словах «Очнулся на улице в куче говна и там провалялся до ночи…», не допев до конца, краском махнул рукой, скатился со сцены и, присев за столик, горько зарыдал, закрыв лицо руками.

Куплетист на эстраде вмочил уморительно-похабное:

— Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

Двух штанин ему не надо

И второго сапога!

Внезапно почувствовавший себя очень крутым и неотразимо привлекательным, оставшийся без командирского присмотра Санек перебазировался к соседнему столику. Там, он заметил, очаровательная бальзаковского возраста посетительница скучала в обществе здорового, в приличном, цивильном костюме мужчины с непроницаемым кирпичного цвета лицом и волевым бритым квадратным затылком.

— Разрешите пригласить вашу даму! — нахально спросил у него ординарец, развязно облокотившийся на край стола.

Дама отвернулась, брезгливо сморщив носик. Бритый в пиджаке медленно отложил в сторону вилку; внимательно оглядел с ног до головы непрошеного гостя и прожевав кусок сырого бифштекса из тухлой конины, ответил низким хрипловатым баском:

— Ты че, не видишь? Она не хочет!

— Позвольте вашу ручку! — не обращая внимания на жадного любителя конских бифштексов, продолжал домогаться нахал, обращаясь к его побледневшей от негодования спутнице. — Один танец, мадам! Доставьте удовольствие герою-фронтовику, сделайте одолжение!

— Я не… — промямлила та потупившись.

— Ты че, не понял, гнида окопная?! — грубо перебил ее бритый, отирая салфеткой жирные, жестко скривившиеся губы и поднимаясь перед Саньком во весь свой богатырский рост. — Пшел вон, козел!

Под носом у незадачливого ловеласа вырос здоровенный, с детскую голову, волосатый, обсаженный ржавьем кулак. Сильнейший удар в промежность и резкий крюк в челюсть заставили жадного обладателя гаечных изысков временно утратить дееспособность. Подхватив дамочку за талию, Санек понесся с ней на середину зала. Отстранивший не смевшего возразить пианиста Сергей занял место за роялем и под аккомпанемент оркестра вдарил «Мурку». К расходившемуся Саньку присоединилось еще несколько пьяных пар.

— Пацаны, наших бьют! — очухавшийся немного обладатель бритого затылка, поднявшись с пола, схватился за оставленную возле тарелки с бифштексом вилку. — Он меня на хрен послал!

— Бей картавых, спасай Расею! — взвизгнул чей-то истерический голос и потонул в возбужденном шуме множества отодвигаемых с поспешностью стульев. Зал наполнился топотом ног бегущих со всех сторон коротко стриженных мужчин; замелькали в воздухе пудовые кулаки: человек десять здоровенных жлобов навалились на окружавшегося Санька и принялись колошматить его почем зря и куда ни попадя.

— Саня, держись! — бросив рояль, политрук кубарем скатился с эстрады. — Брось давай! — отбирая у Жирабаса банку с тушенкой и отодвигая в сторону фужер со спиртом, он кинулся к центру зала, где разгоралось нешуточное побоище, увлекая за собой неповоротливого прожорливого товарища.

Следом за ними туда же ринулись Чопик с Каляном. Раздался звон бьющихся зеркал, треск ломаемой в щепы мебели; крики раненых смешались с хрустом костей и предсмертными стонами. Официанты во главе с метрдотелем и вооружившимся страшным, длинным хлеборезом шеф-поваром принялись разнимать дерущихся.

— Господа, господа! — кричал метрдотель, бегая вокруг сцепившихся в один большой кишащий клубок посетителей. — Прошу вас, соблюдайте приличия! У нас солидное заведение!

— Ша, крыса тыловая! Щемись отседова! — разгоряченный схваткой, Ермаков с искаженным жуткой гримасой, разбитым в кровь лицом кинулся на помертвевшего от страха миротворца с занесенным для удара стулом. — Фронтовики гуля-а-а-ют!

Стул со свистом пролетел мимо успевшей отскочить в сторону «тыловой крысы» и обрушился на голову стоявшего позади шеф-повара.

— Мама! — обливаясь кровью, прохрипел бедолага. — Бифштексы сгорят! — И поспешно ретировался на кухню…

Отбиваясь от наседавших на него братков, Калян схватил подвернувшуюся под руку бутылку «Отличной» и с размаху огрел ею по мордам неосторожно подошедшего ближе остальных противника. Тот со стоном рухнул на пол. Остальные в страхе отступили. В углу возле стены двое озверевших громил пытались вытолкнуть в разбитое окно упиравшегося изо всех сил Санька.

Взорам прибежавших с улицы на зов перепуганного швейцара спиртдружинников предстала картина ужасного разгрома. Всюду валялись обломки мебели, осколки разбитых вдребезги венских зеркал, разодранные скатерти, растоптанные скрипки и контрабасы. По залитому кровью и коньяком заблеванному полу ползали избитые до посинения бритые мордовороты в пиджаках с засунутыми в разные интересные места вилками и мобилами.

Посреди зала на столе стоял страшный черноволосый человек в разодранной в клочья гимнастерке, в галифе и в красных калошах. Яростно отбрыкиваясь ногами от нападавших на него врагов и размахивая над головой зажатой в руке гранатой, он орал во все горло пьяным срывающимся голосом:

— Назад! Назад, суки вербованные! Всех положу, твари бездарные, кому сказано?!

Отвлекшись на робкий писк милицейского свистка, человек в красных калошах потерял равновесие и, судорожно хватаясь руками за воздух, с криком «А, рожи ментовские! Пидоры!..» свалился под стол. Выблевав на пол перемешанные с салатом из свежих огурцов плохо переваренные крабовые палочки, он мгновенно уснул беспробудным пьяным сном в сделанной им самим блевотной луже.

Ловко орудуя кулаками и дубинками, дружинники принялись растаскивать дебоширов. Никак не желавший утихомириться Сергей успел напоследок надеть на голову одному из усмирителей сорванный со стены большой портрет в резной позолоченной раме. Другого, надевавшего на спящего Чопика наручники, укусил за ухо и, обозвав скотиной, пообещал уволить с работы. После чего потребовал отпустить его подобру-поздорову и, ссылаясь на свои «офигенские связи в СРКО», грозился показать всем кузькину мать, но был схвачен, связан и покусан в отместку чуть было не уволенным им стражем порядка.

На этом инцидент исчерпал себя: погромщиков доставили в соседнее отделение, запротоколировали и поместили в КПЗ для вытрезвления.

***

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — в полумраке большого с узкими зарешеченными окнами зала голос судьи звучал гулко и устрашающе.

— Ничего, — переминаясь с ноги на ногу, выдавил из себя Чопик и опустил глаза.