Правильно говорят, чем ничтожнее и глупее человечишко, тем наглее и подлее из него начальник получается; тем сильнее ненавидит он простых работяг, таких же, каким еще совсем недавно был он сам; тем изощреннее измывается над людьми, словно вымещает на них злобу за никчемность свою и ничтожество.
Шилов прервался ненадолго, чтобы промочить горло, и, отпив из бутылки пару глотков, передал ее продолжавшему пребывать в глубокой задумчивости собеседнику.
— А знаешь, что я еще понял? — продолжил предчека, дождавшись, когда товарищ разберется со своей порцией допинга. — Что все эти интеллигенты, что все эти инженеры и артисты, адвокаты и врачи, чинуши, профессора, судьи и музыкантишки, — все они при нынешней власти — дармоеды, живущие от наших трудов, мягкотелое дрябло, тунеядцы и бездельники, мелочные эгоисты и лицемеры, прислуживающие богатым буратинам и презирающие простых, неумытых, бескультурных работяг. Это они придумали войну, они придумали деньги, прибавочную стоимость и частную собственность на средства производства. Простому мужику до такого не додуматься — оно ему на хрен не нужно! И вот они обдирают нас как липку, а потом на ворованные у нас деньги строят церкви, приюты, дворцы; раз в год кормят бесплатной баландой бездомных и безработных, которых сами же вышвырнули с работы и лишили крыши над головой.
От них все беды и горести на земле. И если они сейчас все разом исчезнут к чертям — никто от этого не потеряет ничего, никому от этого хуже не станет, а только польза одна. Баба с возу — кобыле легче. А самая реальная братва — это там, на заводах, да здесь, в окопах, да в поле за плугом. Самые правильные люди — простые работяги-алкоголики, такие, как мы с тобой. Они создают все блага мира, на них держится жизнь, ими движется прогресс, они кормят и одевают, они обогревают и обстраивают.
Они добрые и честные, справедливые и простые, открытые и наивно-доверчивые, как дети. Все, чего они хотят, — честно трудиться и хорошо зарабатывать. Им не нужны дворцы и яхты, им не нужны золотые унитазы и мраморные бассейны. Они хотят мирной, честной, спокойной и справедливой жизни для себя и своих детей. Но пока есть над ними трезвяки-кровососы, пока живут они у них в кабале, пока они не восстанут, не свергнут их трезвую власть и не установят свою пьяную рабоче-крестьянскую, до тех пор не будет у них хорошей спокойной жизни, не будет счастья и справедливости.
Выплеснув на друга мощный энергетический сгусток оформившихся у него в голове представлений о добре и справедливости, Федя снова умолк и крепко затянулся табачным дымом, отвернувшись к отпотевшему, изрытому тонкими кривыми струйками воды оконному стеклу. Обалдевший от неожиданного обрушившегося на него обилия умных мыслей, Чопик только кивал в знак согласия, посасывая фильтр свеженачатой сигареты.
Долго еще стояли так, не говоря ни о чем, молча вглядываясь в гулкую осклизло-прохладную полночную мглу. Пили реквизированную водку, думали о своем, смолили папиросами…
А через несколько дней Шилова не стало. Он умер, отравившись выпитым по ошибке вместо коньяка керосином. Еще живого его доставили в реанимацию и пытались откачать при помощи спиртовой капельницы, но это не помогло. Подмешанный кем-то из врагов советской власти в бутылки с коньяком ароматизированный керосин с кокаином оказал свое разрушительное действие на мощный проспиртованный организм героя-черноморца.
Перед смертью Федор пришел в сознание.
— Ну что, брат? — сказал он, улыбаясь через силу прорвавшемуся к нему в палату Ермакову. — Отвоевал я, все — шабаш! Теперь ты, Чоп, принимай командование! — и, пересилив накатившую предсмертной судорогой острую, жгучую боль, добавил слабея: — Ты думаешь, брат, мне жизнь не дорога? Да мне она, может, подороже других будет! Но время теперь такое, брат: должен кто-то жизнь свою принести в жертву на алтарь общей нашей победы; жизнью и кровью своей заплатить за свободу всех спивающихся. Потому что бесплатно только сыр в мышеловке. Береги себя! Дуй прямо! Пулям не кланяйся, но и зря башку под пули не подставляй! Победите, помяните всех нас, кто до победы не дожил, — и дальше — новую, справедливую жизнь строить. Пускай нам общим памятником будет построенный в боях спиртолитизм! Не ссы, братишка, прорвемся! Мы же из морской пехоты!..
Похоронили предгубчека в центральном городском парке, рядом с могилами погибших при освобождении Тмутараканьска спиртармейцев.
Не было ни оркестра, ни цветов. Из высокого начальства присутствовал один только Чопик, занявший после смерти друга его должность. Он организовал скромный фейерверк, возложение к памятнику венка с надписью: «Феде от братвы» и произнес заготовленную Сергеем краткую, но прочувствованную речь.
— Мы сегодня прощаемся с нашим старым другом и верным боевым товарищем, беззаветным борцом за свободу спиртопотребления и счастье простого народа — Федей Шиловым, — говорил председатель, с трудом разжимая будто налившиеся свинцом, ставшие квадратно-тяжелыми челюсти. — Нет нужды напоминать о том, что это был за человек. Все вы и сами прекрасно знаете героические подробности его короткой, но яркой, полной тягот и лишений, суровых испытаний и героических побед жизни. О таких, как он, можно писать романы. И кто-нибудь, когда-нибудь это обязательно сделает. Но нам теперь не до романов. Еще не смолк гул орудийной пальбы; еще скалит свои гнилые клыки недобитый кровожадный враг; еще угрожает нашей революции всемирная контра и ее подлые наймиты из числа предателей трудового народа. Нужно, не теряя бдительности, не расслабляясь ни на минуту, продолжать нашу борьбу до полного уничтожения врагов, до полной победы, до полного торжества светлых идей спиртолитизма во всем мире.
Феди Шилова не будет больше с нами, он отвоевал свое. Но он не умер! Такие, как он, не умирают! Они продолжают жить в наших сердцах, в нашей памяти, в наших делах, подавая нам пример высокого служения общему делу, народу, революции, великим идеям спиртолитизма и освобождения всех спивающихся.
Спи спокойно, дорогой друг! Не сомневайся! Дело, начатое тобой, живет! Не допитая тобой бутылка самогона — в надежных руках! И сегодня, в этот тяжелый для нас день, на этой разрытой твоей могиле мы склоняем головы перед твоим мужеством и клянемся: пока мы живы, пока бьются наши сердца, пока есть порох в пороховницах и туман в головах — бороться без пощады с врагами пьянства, алкоголизма и наркомании, с сухим законом и профилактикой СПИДа, фруктовыми соками и прохладительными напитками. Бороться до последней возможности, до последнего патрона, до последней капли спирта, до последней дозы героина. Бороться, не щадя ни врагов, ни их жалких прихвостней, ни материальной части! Бороться, чтобы победить и на светлом празднике освобождения выпить за тебя и за всех наших боевых товарищей, отдавших свои жизни ради этой победы, дорогой ценой купивших наше пьяное счастье! Клянемся!
— Клянемся! — дружно, как один выдохнули все собравшиеся, и на глазах у многих блеснули скупые мужские слезы.
— Клянемся! — грянули снова десятки голосов, и гулкое эхо разнесло этот грозный клич по окрестным подворотням, теряясь в желто-красных поредевших кронах грустно-поникших лип и акаций.
— Клянемся! — взлетел высоко над домами гортанный возглас и слился с беспокойным криком сотен испуганных залпами дешевого фейерверка ворон.
Сергей прочитал свое последнее стихотворение, посвященное светлой памяти почившего председателя:
Когда перемрут богатеи,
Я буду пахать и пахать,
Но чтоб они сдохли, злодеи,
Их нужно долбать и долбать.
Когда уничтожится рабство,
Я буду зубрить и зубрить,
Но нынче, пока это блядство,
