— Ясное дело отчего, — с ученым видом знатока отвечал Федор. — Просто у вас с ней классовый антагонизм. Это бывает.
— Чего-чего? — не понял запойщик. — Классовый анта… Ну ты, блин! Это в каком смысле?!
— Классовый антагонизм! — серьезно, глядя на густо покрасневшего корефана, пояснил председатель. — Это, говоря нормальным языком, полная классовая несовместимость. Вот сам посуди, кто ты, кто она? Ты простой рабочий парень. Алкаш, бродяга, перекати поле. Ты привык к труду, ты сам зарабатываешь себе на жизнь. Ты любишь свободу, водку, братву и риск. Ты жрешь что дают; ты спишь где придется. Ты ковыряешься в носу пальцем, по полгода носишь не снимая одни и те же носки. Ты не думаешь о том, дурно или хорошо ты сегодня пахнешь и гуманно ли раздавить ногтем покусавшую тебя вшу. Ты живешь борьбой; вся твоя жизнь — борьба. Ты все, пока ты борешься, и ты станешь ничем, если перестанешь бороться! А она? Мама — врач, папа — врач. Дорогие духи, ручные собачки, красивые платьица, вкусные конфеты в обертках. Английская спецшкола, фортепиано, правила хорошего тона, женские романы в розовых соплях, учеба за деньги… Капризное и избалованное, окруженное родительской заботой и лаской тепличное растение. Ее мир — мир иллюзий. Дом, учеба, подружки, сплетни, перепих с прыщавым санитаром в подсобке. Все! Все ее интересы. Ей ничего не нужно добиваться, у нее все есть, она сыта и счастлива. Ну, максимум, — выйти замуж, родить детей, заполучить себе любящего, богатого, доброго и щедрого супруга с дачей, яхтой, машиной. Чтобы жить долго и счастливо и умереть с мужем в один день. Вот смысл ее существования. Вот предел ее мечтаний! Мещанство? В чистом виде! Ну и откуда, скажи мне, после этого у таких разных людей, как вы, могут быть общие интересы? А?
— Да, пожалуй что, никаких! — подумав немного, согласился Чопик. — Неужели все так просто? Нам ведь было хорошо вместе. Где-где, а уж в постели у нас с ней никакого антагонизма не было, одни оргазмы. И ей нравилось. И мне нравилось, что ей нравилось. А слова какие, а взгляды! Это что, тоже от несовместимости?
— Ты погоди, Чоп, не горячись! — успокоил Федя заметно разнервничавшегося товарища. — Всему есть свое объяснение, и этому тоже. Девочка живет в своем искусственном мирке, смотрит на жизнь сквозь розовые очки, смеется, веселится и… умирает от скуки и однообразия своей сытой мещанской жизни, в которой все расписано по пунктам и в которой никогда не происходит ничего нового и необычного. А тут ты. Молодой, грубый, сильный, веселый, раскованный, доминирующий, брутальный альфа-самец. Необычная речь, непривычные взгляды и принципы. Новые ощущения. Новый опыт. Ты не такой, как все, кто окружал ее до сих пор. Ты другой. Девочка удивилась, присмотрелась, загорелась, увлеклась. А ты, балбес, расслабился, обзарился на красивые глазки, присунул разок другой от нечего делать — и думаешь, это любовь?! Нет, брат. Это порнография!
— Значит, что если я работяга, а она пай-девочка, то быть ничего не может? — спросил Ермаков, в задумчивости глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Никак этот антагонизм не преодолеть и не исправить? Так, что ли?
— Нет! Почему?! — пожал плечами Федор и смачно зевнул во весь рот. — Можно, конечно. Только для этого один должен перестроить другого под себя или приспособиться под него. У тебя не было времени ее перевоспитывать? Не было! Ты о братве думал, о том, чтобы к своим скорее попасть. А под нее подстраиваться?!. Ну, брат, извини! Ты сам-то себе представляешь такое?! То-то и оно! Вот потому и не вышло ничего. Но ты, Чоп, не горюй! Вот победим, тогда всех перекуем как миленьких. И ты к своей Танечке возвратишься, если захочется. И жить себе тихо-мирно, в свое удовольствие станешь, если сможешь, конечно! А пока нет — дудки! Надо бороться, а не пузыри пускать! А то так ничего и не изменим и потонем. Потонем в этом мещанстве, как ты в прелестных Танечкиных глазах.
— А я ей, кстати, что-то в таком вот примерно роде и высказал. Насчет очков, скуки этой и вообще… — робко улыбнулся Чопик и отвернулся к окну. — Все-таки я не просто так сбежал. Я не от нее сбежал, я от скуки сбежал. Я от скуки и плесени ихней мещанской убег. Потому что, как они, жить не могу, что делать с ними, не знаю. А и хрен с ыма! Не велика потеря!
Постояли молча, сосредоточенно вглядываясь в расплескавшуюся за окном ночную промозглую тьму, вслушиваясь в шум зачастившего без остановки дождя.
— А знаешь, я ведь в молодости юристом стать хотел, — неожиданно заявил предчека, раскуривая очередную папиросу и в задумчивости усаживаясь поудобнее на покатом облезлом подоконнике. — В костюмчике ходить, в галстуке; на работу на пермаше ездить; в офисе целыми днями сидеть не делать ни хрена, а тока деньгу лопатой грести. Глупый был, молодой. Но на юрфак не попал, там такая, брат, система, без знаний не пролезешь! Тока если по блату. Или за денежку. Денег у меня никогда не водилось вдосталь. А бесплатно никак. Бесплатные места все по блату загодя расписаны. Пошел в техникум. Запил да бросил. Устроился грузчиком на хлебокомбинат. Потом во флоте два года. Потом снова на хлебозавод. Оттуда уже слесарем-корпусником на СРЗ перешел. Работать научился и руками и головой, заматерел, в плечах раздался. Силу свою, цену себе узнал. Копейку трудовую попробовал
— почем она. Всякого повидал за десять-то лет. Работали, бывало, без выходных по шестнадцать часов в сутки и сверхурочных не получали
— экономия заработной платы. Получку месяцами задерживали. На работу на другой конец города чтоб к восьми утра успеть, в шесть вставал. Автобус казенный, старенький. Коробка передач все барахлила. То едет, то не едет. А в морозы так и вообще не заводится! А если поедет, столько в него народу набьется — как в бочке сельдей. На двадцать четыре сидячих места — до девяноста человек случалось. А то, другой раз, так и до ста! Стоим и ни рукой ни ногой, и с потолка на башку конденсат капает. Сам бы не видел, ни в жизнь не поверил бы, что в простой ЛиАЗ столько людей набить можно.
А на работе… Приедешь. Подсобка три на четыре метра. А нас — двадцать пять человек. Даже шкафчиков на всех не хватало, на стульях переодевались. За стеной — у начальства столовая — в три раза больше нашей конуры. Но нам туда вход заказан — начальство кушает. А у нас другой раз и денег на еду нет. На одних бутербродах да на чае с песком жили. Чай в баночке кипятили — чайник нам не положен казенный — так чтоб директор не засек — увидит, выкинет вон, пожарники кипятильники запретили.
Условий для отдыха никаких. А начальство все следит, чтобы нигде да ничего. Директор, гнида жирная, чмо пузатое, по цеху идет — на тебя не глядит даже, вроде ты для него и не существуешь совсем — морду воротит. А чуть что, сразу орет: «Вы, мать вашу, работать не умеете! Всех, на хрен, уволю, к чертовой матери! Новых наберу!» На женщин даже матом орал! А у самого такой же техникум, как и у меня, и папа колхозник от слова колхоз, тока блат в конторе. А мастер тоже урод. Трезвый не бывал, по заводу ходил за стенки держался. И тока бегал работу нам изобретал, «чтоб без дела не сидели». Заглянет в бытовку: «Что, ребята, сидите? Работы нет?..»
А мы на них плевали на всех. Вкалывали как кони. Железо тоннами ворочали — не обламывались и это «легким спортом» называли. Дружно с братвою жили, весело. В обед придем, стульев — по одному на пятерых, стола нет. Кто на полу сядет, кто фуфаечку подстелет. А кто и на шкафу под потолком — ей-Бо, не вру. Сидим курим, чаи гоняем, в картишки режемся: шуточки, прибауточки, анекдотики. Ну, понятно, и спиртиком на работе баловались, и выносили по мелочи.
И знаешь что, брат! Так я эту братву полюбил, такое у меня к рабочему человеку уважение проснулось, так я сам себя зауважал! Ни на что теперь биографию свою не променяю. Не хочу теперь, после того как увидел, что такое настоящая жизнь, какими должны самые реальные люди быть, не хочу быть плюгавым интеллигентишкой! Презираю их, белоручек, начальников хреновых, и ненавижу. Гниды они; сволочи. Все против народа делают. И ведь, главное, сами-то ведь из грязи в князи, колхозники бывшие. А вот нако же ты — господа!
