— Леня, давай! — сухо бросил главчекист, не отрывая колючего мрачного взгляда от съежившегося от страха нарколога.

— Второй раунд! — коротко пояснил Скипидаров и сунул провод в тазик с водой.

Повторилась прежняя ситуация с параличом, зубовным скрежетом, пеной и соплями.

Через минуту Емцеву стало совсем плохо. Вид его был ужасен.

Он мычал что-то нечленораздельное и часто хлопал глазами, широко, словно вынутая из воды рыба, разевая беззубый слюнявый рот. Сопли отвисли до подбородка. Из ушей стекали по щекам тоненькие алые струйки.

У Вассермана сдали нервы.

— Ну, знаете! — вознегодовал он, глядя расширившимися от ужаса глазами на бьющегося в параличе Емцева. — Я от вас, признаться, ничего хорошего не ждал! Но такого! Он же больной человек! Это бесчеловечно!

— Бесчеловечно?! — зло скривился Шилов. — Бесчеловечно — это когда по живым людям картечью в упор! Чтоб кишки с мозгами в разные стороны. А это… Так, баловство!

— Что ж так невесело?! — стараясь унять бившую его немилосердно нервную дрожь, спросил Вассерман. — Кроме убийства и крови, ни о чем другом уже и думать не можете?! Озверели совсем!

— Озверели, говоришь?! Не весело тебе?! — недобро сверкнул на него глазами Федя. — Веселого тут и впрямь не много. А весело, скажу я тебе, это когда в полный рост на пулеметы на «ура!». Вот это весело! Или если «градами» накроет в чистом поле, что даже хоронить нечего — вот это веселуха!

— Чего ж веселого-то? — поинтересовался Леня, вынимая падласкоп из тазика с водой. — Больно ведь!

— Больно, — согласился предчека, подходя к Вассерману и небрежным движением руки вдавливая лениво тлеющий бычок в лоб взвизгнувшего от боли медвредителя. — Но все равно весело! Вспоминать, знаешь, весело! Что жив остался!

— Понял! — кинул, не поднимая головы от протокола, Сергей.

— Ага… — поддакнул ему Скипидаров.

Он проверил у потихоньку приходившего в чувство Емцева пульс и тщательно обтер принесенной из туалета половой тряпкой залитое слюной и соплями лицо старика. — Ну че, дядя?! Понравилось?

— Ну-у-у, па-ни-ма-а-ешь… — тяжело выдохнул резидент, причмокивая губами. — Д-да-а-а…

— Так что? — оборвал его Шилов, закуривая. — Продолжим?!

— Ни-за-шта… — прошамкал Борис Николаич, закатывая глаза к потолку.

— Леня! Продолжаем! — резюмировал Федор и с равнодушным лицом отвернулся к окну.

— Ну, дядя! Держись! — широко улыбнулся резиденту присевший рядом с тазиком на корточки Мегабайт и сунул в воду свой незамысловатый прибор. — Третий раунд! Поехали!..

После шестого раунда у испытуемого отказали почки, наступила асфиксия и обнаружились признаки острой сердечной недостаточности. Пришлось срочно откачивать малахольного: делать искусственное оплодотворение, откалывать героином и запускать остановившееся сердце при помощи силикатного кирпича и киянки.

Наконец, вызвав скорую, отправили бедолагу в больницу и вплотную занялись дожидавшимся своей очереди Вассерманом.

Тот не пожелал проходить предложенное начальником ОБНОНа тестирование и дал исчерпывающие ответы на все интересовавшие дознавателей вопросы.

— Ну вот! Замечательно! — похвалил его Шилов, когда допрос закончился. — Очень рад, что нам с вами удалось найти общий язык! Думаю, суд учтет ваше раскаяние и сильно мучиться вам не придется. Сейчас вас проводят в камеру — поспите, отдохнете, побреетесь с утречка… и к стеночке. Чего тянуть?!

— Да, еще вопрос, если можно! — остановил Серега вставшего со стула и послушно направившегося к выходу врача-убийцу. — Скажите, пожалуйста, почему в день гибели Аптекмана второй курьер, с наркотой, не явился на квартиру Шкуркина?

— Потому что Аптекман должен был уйти и с дороги эсэмэснуть курьеру, что на адресе все чисто и можно заходить, не опасаясь засады. Аптекман умер. Курьер все понял и доложил по цепочке.

Врач помолчал немного и, взявшись за ручку двери, спросил тихо, оглянувшись на Сергея с порога: — И всё же как вы нас вычислили?

— А это вы со справочкой перестарались! — ответил следователь сочувственно. — Горе, что называется, от ума!

— Точно, — кивнул головой смирившийся со своей участью доктор и под конвоем подозрительно возбужденно-веселых собровцев вышел вон.

— Что, мужики, по рюмашке?! За успешное окончание дела! — потирая руки, предложил повеселевший разом предчека. — Заработали!

— А может, в ресторан?! — поинтересовался Санек, вынимая из шкафа двадцатилитровую флягу с самогоном. — Вон у гадов скока ржавья набрали — пей не хочу!

— Нет, ребята! — серьезно парировал Шилов, присаживаясь к мгновенно накрытому Каляном столу. — С утра доклад. Спиртвоенсовет фронта дюже сильно интересуется сегодняшними результатами. Бухла и здесь достаточно. А ржавье… — он замолчал, с заговорщицким видом оглядев присевших вокруг товарищей. — Ржавье — в Фонд борьбы с сушняком! Всему личному составу от командования — ценные подарки и значки «Отличник спиртподготовки». Надо бы обмыть!

— Обмоем! — радостно подхватил Санек и пошел вокруг стола с канистрой в руках, обнося изготовившихся к старту собутыльников. — Налетай, братва, подешевело!..

***

На улице дождь. На улице темно и холодно. Порывистый ночной ветерок обвевает разгоряченное спиртом лицо. Тяжелые, крупные дождевые капли глухо выстукивают дробь по крашеному жестяному карнизу. Вот уже и сентябрь на дворе. А где он был в прошлом сентябре? Под Бородянском. Анархизмом занимался. Да-а… давно ли было? Год прошел. А сколько всего за этот год случилось: Тамбов, Чернобыль, Житомир, Николаев… Собрания, митинги, бомбежки и артобстрелы, лихие таковые клинья, госпиталь, наступление, отступление, окружение… Пьянки, гулянки, Танечка… Танечка… Все-таки нельзя было с ней так неласково. Не нужно было ругаться и ссориться. Неужели так трудно спокойно поговорить по душам, разобраться во всем. Расстаться по-человечески, без обид и взаимных упреков. Если бы он не был таким болваном и все объяснил ей… Тогда, расставшись с ней на время, он мог бы вернуться назад и все уладить. У него оставался слабенький, но шанс. У него оставалась хоть какая-то надежда. Надежда… Это самое главное. Но неверному свету абстрактной надежды он предпочел конкретику боя, единство и ясность целей, дружбу, борьбу, ненависть. Разве он прогадал? Конечно нет! Если любви нет — нечего и жалеть. А если есть? А если есть — никогда не поздно вернуться и расставить все точки над «i».

— Чоп, о чем задумался? — хрипловатый насмешливый голос примостившегося рядом на подоконнике Феди Шилова вернул начальника запойного отдела от воспоминаний к суровой, душной, воняющей мочой и калом реальности засранного спиртчековского туалета.

— Да все о ней! — тихо отозвался Чопик, мусоля в руках окурок дорогой вещдоковской сигареты.

— О Танечке, что ли, о своей? — скептически хмыкнул Федя. — Брось давай! Мало у тебя что ли этих Танечек было?! И еще больше будет! Вон, полгорода таких — только свистни. Нашел о чем жалеть.

— Да знаю я! — с чувством ответил Ермаков, оборачиваясь к Шилову и глядя ему прямо в лицо. — Но ты понимаешь, брат, не могу забыть! Как вспомню — так депресняк и накатит. И ведь, казалось бы, ничего в ней такого нет! Не красавица, не умница. А вот поди-ка ж ты: как пройдет мимо, да как глазками своими стрельнет, как улыбнется — хоть стой, хоть падай! Смотрю на нее и оторваться не могу. Глаза глубокие-глубокие, хитрые-хитрые и будто светятся изнутри. Кажется, век бы так стоял и смотрел. А она засмеется, глаза закатит, отвернулась и пошла. Ей смешно, а с меня как с живого кожу содрали! Стою и думаю, может, это она и есть? Но, опять, почему тогда нас с ней вечно совет не берет. Ссоримся все, ругаемся. Что мне нравится — то ей противно. Что она любит — я ненавижу. И главное, ты знаешь, вот это мещанство ее, все эти сюсюканья слезливые, все эти журнальчики, рюшечки, оборочки, игрушки плюшевые… Да еще не пей, не кури, матом не ругайся. Тьфу! Тошнит от всего, хоть вешайся с тоски! Отчего так?!