— А, сучье племя! Явился, выродок?! Иди, сынок, папа тебя приласкает чутка!

И, расставив пошире руки-клешни, осторожно подбирается к забившемуся в угол прихожей сыну. А в руках толстая капроновая веревка с петлей на конце.

— Папа, не надо! — кричит Санек и, вырвавшись из потных жестких объятий отца, бросается в комнату.

— Куда, падла! — кричит тот и бежит следом за мечущимся из угла в угол ребенком.

— Иди сюда, ублюдок! Я тебя породил, я тебя и убью!..

Все ближе перекошенное пьяной злобой лицо; все жарче смрадное дыхание, все крепче хватка сжимающей его запястье потной ладони.

— Папа, не надо! — кричит Санек и, разбив стулом окно, прыгает со второго этажа в сугроб…

Здесь он обычно просыпался в холодном поту, со слезами обиды и страха на глазах. Несколько раз он видел во сне свои изрезанные стеклом руки.

Смотрел удивленно, как тонкими змейками бежала из ран ярко-красная дымящаяся на морозе кровь и по капле падала в белоснежный, пушистый, искрящийся снег. Смотрел и отчетливо чувствовал примешивающуюся к страху тупую саднящую боль.

После того случая прошло уже десять лет. Постепенно забылся пережитый страх, папа присмирел, стал ласковым и покладистым. Кошмар больше не беспокоил Санька.

Но в последнее время начали посещать его новые видения.

Кажется, что сидит он в квартире у Русика Салимова по кличке Хачик — такого же, как он, мелкого вора, дебошира и пьяницы. Сидят, пьют разведенный водой из-под крана паленый спирт, курят, болтают ни о чем.

Перекрикивая магнитофон, делятся последними сплетнями: кто чего украл, кто кого опустил на бабки, от кого залетела Светка из 102-й квартиры. Хохочут, отпуская сальные шуточки по адресу того или иного знакомого, разбирают полеты. Рядом сидит Павлик Курочкин, Санин сосед по лестничной клетке. Павлик для них с Русиком лох. В школьные еще годы они на пару чморили этого забитого безответного паренька. Отбирали деньги, вымогали жвачки и компьютерные диски с играми, однажды вынесли прямо из квартиры куртку и аудиоплеер. Бывало, они и колачивали его. Не за дело, а так, шутки ради, чтобы посмотреть, как будет плакать, распустив сопли до губы, и икая спрашивать с обидой в голосе:

— За что? Я же вам жвачки давал!..

Павлик — высокий смазливый парень. У него длинные руки и ноги, он на полторы головы выше Санька и раза в два сильнее его физически. Но все равно он чмо, полученные в детстве уроки не прошли для него даром. Санька он боится и продолжает с ним общаться только потому, что тот по-прежнему живет с ним на одной площадке и держит его на коротком поводке: выманивает деньги на выпивку, устраивает у него на квартире пьянки в отсутствие родителей. Если бы Павлик не боялся блатного соседа, он давно послал бы его подальше или набил ему морду. Но за Санька вся местная шпана, а за Павликом — никого. И Павлик его боится. И поэтому он лох и чмо. Чморей надо чморить, а лохов — разводить…

— Ты, короче, Паша, больше не крути там… — говорит Санек, смерив притихшего у стенки приятеля холодным угрожающим взглядом. — Будут еще спрашивать, кто пылесос вынес, бери на себя. У тебя судимостей нет, тебе условку дадут, всех и делов. А я из-за тебя, падла, на нарах париться не собираюсь. Понял! Че молчишь?

— Я же тебе сказал, что я пылесоса не брал, и врать не собираюсь, — не совсем уверенным голосом отвечает сосед и с опаской косится на злобное, покрытое частой мелкой сыпью Санино лицо.

— Ты че, не понял в натуре! — сверля Курочкина острым холодным взглядом, шипит собутыльник злым, предвещающим недоброе голосом. — Я тебе сказал, чмо, чтоб на меня пылесос не сваливал! Если обо мне хоть слово судье заикнешься, ты у меня, сука, до дома не дойдешь! Завалю, гнида!

— Пошел ты! — обиженно надув губу, обрывает его Павлик и, поднявшись с табурета, выходит из кухни. — Чтоб я еще сидел выслушивал, как ты меня представляешь по-всякому!

— Ах ты, чмо! А ну стоять, ты, бычара сраный! — Схватив табурет, Саня выскакивает в коридор и со всего размаху бьет им по голове не успевшего обернуться на звук шагов Павлика. Обмякнув, тот падает лицом вниз, и, прыгнув ему на спину, Санек начинает душить его обмотанным вокруг шеи мохеровым шарфом.

— Я тебе сказал, лох, ты у меня кровью умоешься! Ты у меня, пидр, чего было и чего не было, на себя возьмешь! Паровозом пойдешь, урод комнатный. Я сказал!

Он чувствует, как от лица отливает кровь, как острые иголочки начинают покалывать кожу, и сильнее затягивает петлю.

Павлик хрипит, беспомощно машет руками.

— Пшел вон, козел! — бросает ему Санек и, с отвращением оттолкнув от себя дрожащего от страха подельника, возвращается на кухню к услужливо наполненному Русиком стакану.

Казалось бы, ничего особенного. Но каждый раз, просыпаясь после очередного такого сна, он ощущает в глубине души странное шевеление, смутно напоминающее укоры совести.

Конечно, он был пьян. Конечно, Павлик сам виноват: приперся к нему посреди ночи, поднял с постели, наобещал с три короба: поехали, у меня бабки есть, посидим тут у кореша одного — он в детском саду сторожем — выпьем, то да се! А там кто его спровоцировал?! Тоже Павлик: вышел в туалет, а вернувшись, давай нашептывать: «Я у завхоза в кабинете того набрал, сего набрал: мыла, порошка, лампочек, посуды. Пойдем, поможешь в узел сложить. В ларьке где-нибудь скинем, еще спирта возьмем».

Он и пошел. Помог. И тоже набрал что под руку подвернулось. Ну и как он мог пройти мимо стоящего в шкафу нового в упаковке пылесоса «Свитязь» — самого ценного из всего, что можно было украсть? Взял да и вынес по-тихому: спрятал в сугробе. А как домой пошли, откопал. С этим пылесосом их и повязали.

Потом на предварительном Курочкин, дурак, все, как было, следаку рассказал и на него, Санька, пылесос повесил.

А его такой расклад не устраивал. Он и так уже на условке был, менты спали и во сне видели, как бы его посадить, — так он их достал. И никакая роль, кроме свидетельской, в этом деле ему не подходила.

Угрозы возымели действие, и запуганный корефан изменил свои показания. Но Саньку это все равно не помогло: через пару недель он попался на краже медных катушек с лифта, и ему по совокупности впаяли шесть лет.

По прежним его понятиям, в том, что он сделал, — нет ничего зазорного.

Просто ему очень не хотелось на зону, а Павлик, которому по первому заходу даже с пылесосом не дали больше двух лет условки, испугался и уперся, не захотел помочь товарищу, за что и пострадал.

Впрочем, какой он был ему товарищ. Лох и чмо. Но, может, все-таки не стоило с ним так круто. Ведь он его запугал до такой степени, что тот боялся даже на улицу выйти, а сразу после суда переехал в соседний район, где у него жила родня.

Теперь-то он может и придерживается мнения, что каждый сам должен отвечать за свои выкрутасы. А тогда… Тогда он считал иначе. Павлик был чмо, а чморей надо чморить.

Хотя вон Жирабас тоже, казалось бы, чмошник. Но с ним не то. Жирабас хоть и чудик, но он свой. Да он теперь, пожалуй что, и не чмо — тесное общение с Чопиком и братвой оказало на него благотворное влияние. И он Жирабаса никому и никогда в обиду не даст! Потому что он теперь борется за счастье всех людей; они с братвой, как говорит Серега, стоят на страже интересов спивающегося пролетариата, защищая тех, кто не может постоять за себя, от насилия и произвола несправедливого буржуазного общества.

Тех, кто слабее их… Это значит — и за таких, как Жирабас. Это значит — и за таких, как Паша-чмошник…

Выходит, смысл в том, чтобы защищать тех, кто слабее тебя, и делать из чморей и лохов нормальных пацанов, перековывая их по своей мерке, а не изгаляться над ними по беспределу!

Кстати, о Сереге. Раньше он и такие, как он, тоже были для Санька лохами и ботанами. Он откровенно презирал их и считал самыми никчемными людьми на свете. Когда его выгоняли из школы после избиения очередного ботаника, он смеялся директору в лицо.

В пятнадцать лет пить пиво и воровать по сараям и гаражам ему было гораздо интереснее, чем корпеть весь день над скучными, заумными учебниками. Зачем ему это? То ли дело, встать из-за парты и при всем классе сказать в лицо застукавшей тебя за списыванием годовой контрольной по химии училке: