Что тут началось! Поперли на нас всем скопом. Давай нас танками утюжить, бомбами сыпать. Шесть раз они нас с высоты выбивали. Шесть раз мы ее назад забирали. Седьмой раз откатились в овраг, залегли по кустам, попрятались. Лежим. Чувствуем — нет больше сил, не подняться нам. Нас человек сорок осталось. А у них одних танков полтораста штук. Лежим, думаем. Вдруг слышим, политрук Посошков говорит: «А я, братишки, вчера от сына письмо получил. “Папка, — пишет, — не подведи, не дай помереть! Сушняк замучил — смерть! Талоны на водку кончились — одна в холодильнике банка джин-тоника осталась. Если и ее буржуи отберут — совсем нам с мамкой писец тогда!” А я ему написал: “Не дрейфь, сынуля! Папа тебя в обиду не даст! Пока есть во фляжке водка, пока дымится папироса в моих прокуренных пальцах, пока не рассеялся наркотический дурман в моей голове и в головах моих боевых товарищей — до конца будем драться с врагами спиртолитической революции и не допустим, чтобы отобрали у наших детей последнее бухалово!”
Братва! Вон на склоне лежит матрос Ганджубасов. Он мертвецки пьян, но продолжает материть наседающих на него федератов. А помните, братишки, как под Павлоградом он ночью к укропам в спиртохранилище пробрался и в одну харю весь спирт у них вылакал. Если бы не он, залили б они нас спиртягой из брандспойтов по самую ватерлинию — и кранты! Слушай меня! Кто все, что было тогда, забыл; кому память о братьях наших не дорога; кто на наше морское полосатое братство положил давно большой и толстый — те пусть лежат! А я пошел!»
Сказал так. Встал и вперед пошел. Ну, мы все тоже встали и пошли. Выбили гадов. Они очухались и танками нас. Мы пушечку ихнюю развернули и в упор по ним. Посошков сам прямой наводкой бил. Ему взрывом руку оторвало (другая-то у него от спирта еще в Херсоне отнялась — не действовала), пушку вдребезги. Контры окружили. «Сдавайтесь, — кричат, — мы вас не больно зарежем!»
А Посошков из-за лафета поднялся: «Куда, — говорит, — прете, сволочи?! Я еще живой! А ну, братва, в штыки их!»
И матами их, и матами! Мы в штыки! Они бежать. И самолетами нас. А сами снова готовятся. Мы к Пивоварову. Так, мол, и так, плохи наши дела! Дайте хоть гранат, хоть спирта чуть-чуть, против танков чтоб. А то не устоим, ведь нет же ничего!
А они там в штабе, суки, ряхи отъели себе; морды жирные, лоснятся, и красные все — хоть прикуривай! Каждый день на ворованные пьют. Не поперхнутся! Нет ничего, отвечают, и не будет. Потому евакуация!.. Дали вместо гранат гуталину десять ящиков — сами, говорят, думайте, соображайте! Вы же морячки!
Делать нечего! Намазали мы морды гуталином, чтоб пострашнее было, остатки внутрь употребили для тонуса и снова в бой. Трое суток продержались так, выстояли. Наши все на левый берег перешли и мы последние. Отходим к переправе, а федераты с союзниками на задок наседают. Мы к мосту. Они за нами. Мы на мост. А на том берегу, как заметили, так раз — рванули весь мост, к чертовой бабушке. Только его и видели!
Кинули нас, короче, по беспределу! На размен поставили, крысы канцелярские! Ну, нам деваться некуда. Развернулись мы смерть лицом встретить. А они подошли поближе, танками к воде прижали и давай агитационными снарядами расстреливать: кто, дескать, сам не сдастся, тех поймают, в банках заспиртуют и американцам за валюту для опытов продадут.
Я, скока со мной, пацанов осталось: «Давай, — ору, — на ура! Однова живем! Помирать, так с музыкой!»
Метнулись мы в сторону, пехоту ихнюю в штыки и по кустам без оглядки вдоль берега. Долго бежали, пока не оторвались. Ночью к какой-то деревне пришли, трое нас осталось. Заночевали там. Пересидели несколько дней, в гражданку переоделись и на лодочке через Днепр.
Пешком дошли до самого Таганрога. Шли как бомжи: побирались, шабашили по деревням. Если где хохлов или американцев увидим — у дороги встанем и флажками ихними машем: «Вау! Американ! Хэлло!» Те улыбаются, довольные, сигаретами угощают-нравится им. В Таганроге хохлы полицаи на улице нас подловили, остановили для проверки: кто такие? откудова? документы давай! А у нас нет ничего — одни справки из КВД, и те без печатей. Построили нас у стеночки и давай шмонать. Нашли у кореша моего бескозырку за пазухой (мы стволы, ремни, клеша и бушлаты, когда за Днепр ушли, все побросали, а бескозырки с собой взяли — моряку без бескозырки никак!). Увидели они это, аж заколотило их: «А, вы, суки краснопузые, — кричат, — Черноморский флот?! Вот мы вас!» И в зубы нам. Мы бежать, они нас вдогонку и перекрестили разок-другой. Одного братана на месте положили, другой у меня на руках от диареи помер, когда в садах на окраине прятались
— слив зеленых немытых нажрался с голодухи, дурья башка! Отлежался я, отъелся у колхозников и вперед. До передка уж рукой подать. Пришел в город, меня начальство в штабе знает. Оказали мне доверие
— предспиртчека назначили. Вот, командую теперь!.. Трудновато, конечно, с непривычки. Но ребята реальные все подобрались — молодцы! Твои вон тоже не промах. В общем, бьем контру на внутреннем фронте классовой борьбы, только звон стоит!
Внезапный приступ бешенства жуткой гримасой исказил побагровевшее от волнения лицо предспиртчека. Резко вскочив на ноги, он с силой ударил своими кулачищами по столу и, дико сверкнув налившимися кровью глазами, заорал на весь ресторан:
— А, бляди буржуйские, морды протокольные! Жрете, пьете, смеетесь — кудахчете! Денежки наши пропиваете! А слабо, твари, «на единицу» на ломах с красным черноморским моряком?! Не об заклад, а так, на геройство!..
Испуганно притихший зал уперся в могучую Федину фигуру сотней пар настороженных, заплывших жиром свинячьих глазок.
— Что притихли, сволочи? — гаркнул Шилов, срывая со стола скатерть. — Всех завалю, контры вонючие! Ух, ща…
Посуда со звоном посыпалась на мраморный плиточный пол; подскочившие к председателю официанты и собутыльники схватили его за руки, повисли на нем, как гончие на разъяренном медведе, мертвой хваткой вцепившись в рукава защитного командирского кителя.
— Федя, не надо! — принялся вкрадчиво урезонивать разбушевавшегося начальника Калян, подталкивая его к выходу. — Люди отдыхают. Зачем портить настроение! Некрасиво!..
— Ладно, отстань! — отмахнулся от него немного успокоившийся матрос, выходя на вымощенный брусчаткой тротуар перед стеклянными блестящими пластиковой белизной ресторанными дверьми. — Потом разберемся, кто кому настроение испортил!
И, вынув из кармана галифе мобилу, сказал, набрав короткий номер:
— Алло! СОБР? А, это ты, Паша?! Слушай, че за дела у вас творятся? Как чего?! По городу контра недобитая косяками шнырит, а вы и в ус не дуете! Тока и можете водку жрать да девок лапать! Я щас в «Сланцев бряк» с братвой заглянул, чуть сам не брякнулся! Полный ресторан шпионов и вредителей! Да, вот и я говорю — непорядок! Почистить надо! Правильно! Вот ты сейчас и почисти! А как же?! Ты у нас самый быстрый, тебе и порядок наводить. Короче, бери своих хлопцев и чтоб через пятнадцать минут на одной ту… души не было. Кого брать? Кого брать! Бери всех, и дело с концом! Все, давай действуй! Об исполнении доложить. Пока!
Он спрятал телефон. Закурил предупредительно поданную Саньком папироску и, сунув руки в карманы, не спеша пошел через улицу качающейся матросской походкой.
— Пошли, братва. У меня посидим! А тут ща без нас разберутся. Трое суток в обезьяннике — не огорчение в жизни! Верно я говорю?
— Верно! — поддакнул зашедший сбоку Калян. — Слышь, Федя, а как с комиссией-то быть? Не берут мочу на анализ, и все. Врач, говорят, у нас в спиртизоляторе парится. Хренов его фамилия. Может, это, того, выпустим его пока, чтоб проверил все да бумажки выписал. А то у меня моча скиснет — неделю уже в шкафу стоит.
— Посмотрим! — сухо процедил сквозь зубы Шилов и, не оглядываясь на семенивших следом корешей, скомандовал: — Саня, давай дуй на склад! Гулять так гулять! Вещдоков еще полно! Бери получше: конинки там, шампурика! Икры не забудь!
