— Чопа, ты?! — радостно воскликнул он и повис на шее у любимого командира. — Как? Откуда?

— Я-то нормально! — весело улыбнулся Чопик, крепко обнимая старого боевого товарища. — Братва где? Живы? Здоровы?

— Все, все живы! — прыгая от радости вокруг Ермакова, подтвердил кореш. — Все здесь: и Саня, и Серега, и Жирик тоже…

— На передовой? В резерве? Где?

— В Чека! Мы теперь с братвой в Чека работаем. Боремся с внутренней и внешней контрреволюцией под руководством доблестного председателя товарища Шилова! Помнишь, под Житомиром в десанте с морячками у нас был? Так вот он самый!

— Где это у вас? — спросил краском, взволнованно тряся за плечи трещавшего без остановки корефана. — Поехали, мать твою!

— Здесь недалеко! — объяснил Калян залазя в «запорожец». — Улица Освобожденного Пития, дом 13, корпус «ж». Я покажу.

Ермаков до отказа выжал педаль газа и старенький запор с ревом помчался в указанном чекистом направлении.

— Клевая у тебя тачка! — заметил пассажир, оглядевшись в тесном, душном салоне обшарпанного хрипящего от скоростных перегрузок авто. — Где взял?

— Да так. По случаю у фраера одного отжал. Врач-нарколог, контра отпетая. Куда думаю ему! А мне на нужды Всемирной революции в самый раз! — поведал Чопик бесхитростно и, кивнув на плескавшуюся в банках у Каляна на коленях мочу, спросил весело: — А это у тебя чего — моча, что ли?

— Ага, моча! — не смутившись, подтвердил тот. — Мы, вишь, с братвой комиссию никак пройти не магем: в больнице лаборатория не работает, анализы не принимают. Вот и таскаюсь с ними туда-сюда. Без комиссии на работу на постоянку-то не принимают, куда денешься?!.

— А что за работа такая, что без комиссии никак нельзя? — поинтересовался краском, с любопытством поглядывая на скорчившегося в три погибели на узком сиденье собеседника. — На винзаводе, что ли? В охране или где?

— Я же тебе говорю! — принялся объяснять Калян. — Федя Шилов нас к себе в взял. В штат записал по старой памяти. Вот, работаем пока. Серега — следак по особо пьяным, мы с Саньком — операми в запойном отделе. Жирик тоже для мебели — куда его денешь!

— Да-а! — восхищенно присвистнул удивленный таким оборотом дела Чопик. — Ни хрена себе! Круто поднялись! Молодца! А вы как тут вообще?

— Да, мы после Крыма!., ответил опер весело-возбужденно. И в подробностях описал приключения, произошедшие с ним и его товарищами после того, как два месяца назад они потеряли по пьяни в симферопольском поезде своего героического взводного.

Ермаков выслушал его со вниманием.

— Не! Молодца! — воскликнул он, когда, исчерпав запас своего красноречия, Калян наконец умолк, предложив в свою очередь командиру рассказать о своих злоключениях. — Молодца-а! А Серега-то каков! Орел! Герой! Помнишь, как он под Москвой по полю метался, не знал, куда жопу спрятать?! А теперь, смотри-ка ты, следак! Молодца! Жаль, я с вами не попал! Представляешь, вышел кобылку отвязать, а вместо туалета в тамбуре входную дверь открыл. И шагнул. Ну, ясное дело, вывалился! Как жив остался, не знаю! Хорошо, люди добрые подобрали, выходили, оклемался малость и ходу! Услышал, что в Тмутараканьске братва еще держится, рванул сюда, думаю — в полк какой записаться, чтоб гадов бить.

— А мы, Чопа, думали, тебя уж и в живых-то нет! — откровенно, без обиняков выложил поддатый кореш. — Скока водки за помин твоей души выжрали! У-у! Сильно горевали. Тут твоим именем даже бронепоезд назвали: «Памяти Чопика» называется. Потом захочешь, можешь съездить поглядеть — у Синявинских высот под откосом лежит разобранный — назвать назвали, а починить так и не собрались — федераты депо заняли.

— Да ты че? — скептически хмыкнул водитель запора, помолчав немного, сказал убежденно, скривив губы в злой усмешке: — Нет, врешь, братан! Мы еще поживем с тобой! Рано нам помирать! Время-то глянь какое настает! Жить надо, бороться! Ну да теперь все, шабаш, вместе до конца будем! А как врагов разобьем да спиртолитическое общество построим, тогда и поглядим!

— Тогда, пожалуй, что и помирать-то не надо будет, такая, блин, житуха настанет! — воодушевленно подхватил Калян. — Пей не хочу!

— Эт точно! — поддакнул Ермаков, и оба весело рассмеялись, радуясь неожиданной встрече.

Приехав на место, припарковались на обочине и, выбравшись из машины, вошли в здание Губчека. Поплутав по длинным темным коридорам, переходам и лестницам, добрались наконец до обшарпанной двери с табличкой «Запойный отдел». Осторожно, без стука, на цыпочках пробрались вовнутрь и огляделись по сторонам. Прямо напротив входа, под большой, во всю стену, картой Тмутараканьска, растянувшись на составленных в ряд стульях и подложив под голову свой неизменный краснозвездный шлем, дремал Жирабас. Его толстые румяные щеки лоснились жиром, ставший еще круглее живот энергично вздымался и опускался в такт оглашавшему приемную богатырскому храпу, пухлые пальцы крепко сжимали пустую консервную банку из-под тушенки.

— Ну и здоров, боров! Отожрался, засранец, на казенных харчах! — подмигнув шедшему сзади Каляну, прошептал Чопик и заглянул в соседнюю комнату.

Там за заваленным бумагами и папками необъятным дубовым письменным столом сидел спиной к дверям человек в кожаной тужурке и, быстро водя авторучкой по бумаге, выговаривал что-то расположившейся напротив на двух двадцатилитровых канистрах бабульке лет восьмидесяти пяти в стареньком, застиранном пальтишке, в ботинках «прощай молодость» и с покрытой черным, вылинявшим от времени, с большими красными цветами платком головой.

— Ну как вы не понимаете, бабушка! — говорил владелец кожаной тужурки знакомым Серегиным голосом. — Весь спирт и все средства его производства принадлежат трудовому спивающемуся пролетариату. Существует государственная спиртмонополия. Изготовление, равно как и распространение спирта и продуктов его переработки в частном порядке, является уголовно наказуемым преступным деянием, проще говоря — спекуляцией! Это как минимум десять лет трудотерапии, максимум — торпеда! А вы еще и анашой и метадоном с омнопоном торговали, и долларов американских у вас при обыске нашли десять тысяч пятьсот двадцать. Может, вы еще и валютчица? Ну вот скажите мне, зачем вам, старой женщине, столько долларов? А?

— Так ведь это на умирание, милок! — утерев краем грязного платка слезящиеся гнойные глаза, прошамкала беззубым ртом перепуганная до смерти бабулька. — Губановки-то сам знаешь, как нынче ценятся. А доллар, он понадежнее. Ведь не ровен час сегодня-завтра помру, так и похоронить не на что. Вот и коплю на черный день чего заработала. А таблеточки эти не мои. Это мне внучок Митенька принес: на, говорит, бабушка, пей! От желудка и от сердца помогает хорошо. А чего сама не допьешь, продай, денежки мне отдашь. Он у меня в институте учится, на программиста, денег-то на учебу нынче страсть скока нать! Вот и помогаю чем могу. Своя ведь кровиночка, внучок родной! Один он у меня!

— Ага, и анашу ты от головной боли потребляешь! — подскочил к затрепетавшей от ужаса старушенции остававшийся до сих пор невидимым за скрывавшим его простенком Санек. — Чего с ней, Серега, вошкаться?! Гнилой базар! Ясное дело, туфту гонит; за лохов нас держит, гнида спекулянтская! Ты тут давай, старая, не свисти! Колись, сука, у кого баксы скупала? Где внучок твой Митенька брал? Куда сам свалил? Резче, падла, а то я тебе!

Он угрожающе навалился на дрожавшую как осиновый лист бабку и замахнулся на нее рукой.

— Товарищи чекисты! Ну как вам не стыдно! — остановил его появившийся на пороге кабинета Чопик. — Оставьте бабушку в покое! Она же не виновата, что в стране продовольственный кризис и пенсии не платят! Лучше вон шпионов ловите. За них, по крайности, медали дают. А тут всего-то десять штук зеленых. Тьфу, мелочь какая! Делом надо заниматься, а не дурака валять!

Оба чекиста разом обернулись на знакомый голос и застыли с раскрытыми от изумления ртами.

— Предлагаю, — продолжал Ермаков с невозмутимым видом, — считать бабушку несознательным наркозависимым деклассированным элементом, подверженным хроническому пьянству, и отпустить ее под честное слово на поруки внучку Митеньке. А весь самогон, наркоту и валюту изъять как вещдоки и направить на развитие городского молодежного спиртолитического движения или в Фонд помощи детям-наркоманам!