Чопик сбежал вниз по лестнице и, закинув сумку в багажник припаркованного возле парадного запора, прыгнул на водительское сиденье. Снял машину с ручника, повернул ключ зажигания, включил фары и, не дожидаясь, когда прогреется двигатель, нажал на педаль газа.

Дождь лил как из ведра. Стеклоочистители не справлялись с мощными потоками хлеставшей в лобовое стекло воды.

— И отверзлись хляби небесные… — мысленно ухмыльнулся беглец, выезжая из переулка на центральную улицу спящего тревожным сном райцентра. И осекся. В свете фар мелькнули, проносясь мимо, закрытые на ночь кованые ворота городского сада с разноцветной вывеской «Добро пожаловать!» над ними.

Сердце будто сдавило тисками. Смертная тоска, перемешанная с невесть откуда выплывшим страхом одиночества, горячей волной залила грудь, тошнотно ударила в виски и затылок.

В памяти всплыло залитое слезами бледное от ужаса и отчаяния Танечкино лицо. Зазвенели в ушах неподдельно откровенные, искренние ее слова о последней любви, достающие, кажется, до самых потаенных уголков затрепетавшего от тоски и отчаяния сердца.

Сколько раз в этой жизни женщины признавались ему в любви? Пять, десять, пятнадцать раз?.. Сколько раз он убеждался в лживости подобных признаний? Пять, десять, пятнадцать раз? Может, больше? Как давно он перестал верить им? Когда перестал прислушиваться к ним? С какого времени у него пропало всякое сочувствие к подобным признаниям?

Давно! Задолго до встречи с Танечкой.

Может быть, именно сегодняшние признания стоят того, чтобы поверить им, прислушаться к ним, проявить понимание и сочувствие? Может быть! Хотя… Даже они не уравновешивают весь ужас зарядки с овсянкой по утрам, бассейна с библиотекой, театра и стакана однопроцентного кефира перед сном в качестве суперприза.

Чтобы переносить такое, нужно, наверное, очень сильно любить человека, ради которого идешь на такие жертвы. Но когда, как в песне, «не страшна мне ничья измена, и не радует легкость побед»…

За окном показались приземистые силуэты одноэтажных домиков частного сектора. Автомобиль выезжал уже на окраину спящего Ванюкина. Справа за ограждением дороги чернела узкая лента вспучившейся под проливным дождем Ванючанки.

Чопик горько ухмыльнулся навалившимся на него со всех сторон душещипательным мыслям. Правильно говорила мама, что все надо делать вовремя. Не его и не Танина вина в том, что они встретились только теперь, когда его больше не трогают слова о любви и верности…

Может быть, чуточку раньше, может быть, когда-нибудь потом… А так — что такое любовь по сравнению с мировой революцией?!

Окончательно справившись с охватившей его минутной слабостью, он сильнее вцепился руками в рулевое колесо и с азартом выжал до упора педаль газа, переходя на пятую…

VI

— Мужчина! Я вам русским языком объясняю, лаборатория не работает! Лаборанты мобилизованы на восстановление спиртзавода; завлабораторией арестован как ярый враг советской власти и уволен с работы. Что вам еще не понятно?

— Нет, все понимаю! — спокойно отвечает Калян, выставляя на отделяющий его от регистратуры высокий барьер авоську с двумя наполненными прозрачно-маслянистой желтоватой жидкостью трехлитровыми банками. — Но я уже четвертый раз прихожу и не могу от вас толку добиться: будет лаборатория работать или нет? Если будет, то скажите когда, чтоб мне лишний раз не мотаться туда-сюда. У меня уж моча-то прокисла, наверное, — неделю назад собрана! А на улице жара, а холодильника в управлении нет; хранить негде…

— Прокиснет, снова насобираете! — хорошенькое, чуть заспанное личико молоденькой медсестры становится равнодушно-отрешенным и непроницаемым. — Ничего не знаю. Все вопросы к администрации. Надоели уже! Война на дворе. Людям жрать нечего, а они тут со своим ссаньем пихаются!

— Да у нас из-за этого ссанья вся оперативно-розыскная работа стоит! — возмущенно повышает голос раздраженный несправедливыми упреками поддатый бичбоец. — Нам с братвой контру ловить надо, а мы тут по больницами паримся!

— А от меня-то вы чего хотите? — закатив глаза, вопрошает сестра. — Я-то вам ничем помочь не могу! Какие ко мне претензии?

— Никаких! — улыбается Калян беззубым, широко раскрытым ртом и с робкой надеждой в голосе осторожно интересуется, наклоняя голову поближе к окошку регистратуры: — А может, вы того, сами справочку выпишете и печать поставите, чтобы мне в другой раз не ходить?

— Я под расстрел попасть не тороплюсь! — отвечает медичка спокойно. — Вам хочется — ради бога! Не задерживайте, пожалуйста, у меня люди ждут!

— А я разве не человек?! — с тоской в голосе парирует посетитель, снимая с барьера свои банки. — Как фамилия?

— Моя? — с ехидцей в голосе спрашивает девушка.

— Да не ваша, а доктора этого, который завлабораторией!

— Бывший завлабораторией, — вежливо поправляет сестра, принимая страховой полис у следующего за Каляном посетителя, — Хренов его фамилия.

— Спасибо, до свидания! — бурчит Калян, отходя от барьера.

— Всего доброго, — не поднимая головы, отзывается злюка.

Тоска…

Подхватив авоську с банками, Калян выходит на улицу… Не спеша бредет по пыльному тротуару, прислушиваясь к раздающимся вдалеке звукам мощной артиллерийской канонады. Там, на переднем крае обороны, на возвышающихся над городскими окраинами, поросших бурьяном, опаленных жарким июльским солнцем, залитых кровью древних степных курганах идут жестокие бои. Позавчера весь мир узнал о подвиге девяти бойцов взвода спиртобеспечения 110-го бичполка.

Они держали оборону в районе Пьяной горки и, оказавшись на острие атаки противника, смело вступили в бой с пытавшейся прорваться в город автоколонной Международного Красного Креста. Двести груженных медикаментами, одеждой, продуктами питания и презервативами грузовиков остались догорать в перепаханной снарядами степи. Вчера героев с почестями похоронили в центральном городском сквере, названном в их честь сквером Красных Бичгероев. Стотысячная толпа провожала в последний путь павших за свободу и независимость пьяной Родины патриотов. Море гвоздик и торжественные речи, клятвы верности революции и ленинскому ЦК, обещания отомстить врагам за смерть славных боевых товарищей… Вечером состоялась рок-дискотека «Спирт на баррикадах». Пьяная молодежь в невероятных количествах поглощала смешанное с водкой и спиртом пиво; била интеллигентного вида прохожих и сотнями записывалась добровольцами в Черноморскую спиртолитическую дивизию.

А сегодня бурлившего от накала страстей города не узнать: добровольцы разбежались по подвалам и чердакам, опустевшие улицы завалены битым стеклом, шприцами, собачьими какашками. Лениво полощутся на ветру приспущенные на время траура знамена. Припекает солнышко. Все тихо и безмятежно. Как будто нет войны, крови, убийства, пьяного бардака и всемирного заговора.

Тоска…

Попив пивка, поболтав с толпившимися у ларька местными бичами, Калян почувствовал, что его развезло и что в таком состоянии до работы ему не дойти. Сойдя с тротуара, он встал посреди дороги и поднял над головой руку с зажатой в кулаке авоськой.

Скрежетнув тормозами, мчавшийся навстречу навороченный джип резко сдал назад и в ужасе метнулся в соседний проулок. Быстро оценив ситуацию, Калян грудью бросился на капот ехавшего следом за джипом старенького «запорожца».

— Слышь, братан, подбрось, тут недалеко! — виновато улыбаясь, попросил он выскочившего из остановившегося автомобиля разъяренного водителя.

— Ты че, совсем охренел! Чего под колеса скачешь? Жить надоело?!

— заорал тот, набрасываясь на прохожего с кулаками, и вдруг осекся:

— Коля, братан, ты что ли?!

Услышав свое имя, Калян удивленно взглянул на красного от гнева владельца ржавого драндулета: обветренное худое лицо, густая смоляная с проседью борода, кривая, ехидная улыбка в уголках наглых красивых серых глаз, бескозырка с горящей золотом на ленточке надписью «Северный флот»…