И не мы ваше мещанское счастье разрушаем, вы сами его рушите! Своим мещанским же ко всему равнодушием, своей самодовольной глупостью, наплевательским отношением ко всему для вас непонятному, неприятному, некомфортному.

Это вам на себя обижаться нужно! Потому что это вы наплевали на страну и на людей, это вы не ходили на выборы, это вы не мерзли на митингах и демонстрациях, вы, а не мы дрожали, сидя в своих мещанских норах, когда людей убивали средь бела дня на улицах и молились Богу, чтобы убийцы и бандиты не пришли в ваш дом. Это вы, а не мы подавали нищим гроши и жертвовали на храмы, забитые ненужным Богу золотом, когда голодные беспризорные дети рылись в помойках в поисках еды и дохли в подвалах, нанюхавшись клея и растворителя.

Это вы молчали, когда вводили сухой закон, вы смеялись над бабушками, умиравшими от сердечных приступов в очередях за водкой, вы жрали телевизионное пойло а-ля «алкаши сами виноваты в том, что у них печень разваливается».

Вы соглашались со всем, что вам предлагали сверху. Вы соглашались покупать своим детям школьные учебники и платить за лечение своих зубов. Вы соглашались жить в ипотечных долгах и работать без выходных, лишь бы не потерять то, что вы называете маленьким мещанским счастьем: квартиру в щитовом домике с кредитом до смерти, паршивенькую машинешку с неподъемной страховкой, место в бесконечной очереди в детский сад на другом конце города для ваших детей и все в таком же духе.

Теперь вы плачете, утираете розовые сопли, жалуетесь на жизнь и ищете виноватых среди тех, кто все эти годы делал все, чтобы спасти вас из этого вашего мещанского рабства. О чем вы жалеете? О том, что вам дали шанс перестать быть рабами?

Да вы радоваться должны! Радоваться и благодарить тех, кто всегда был вашей больной совестью, кто раскрывал вам глаза на все ужасы, зверства и несправедливости, творимые вокруг вас с вашего молчаливого согласия, кто жизни свои не щадит ради вашей свободы, ради счастья ваших детей, чтоб хоть им-то подарить все радости культурного пития, чтоб хоть они пожили по-человечески.

И вообще, давай уже закончим про политику?! — Почувствовав, что его гневный монолог несколько затягивается, Чопик попытался переменить направление беседы: — А то раздружимся в пух и прах, к чертям собачьим! Ты смотрела уже ходила, какие велосипеды хочешь для нас купить в «Веломире»?

— Отвали! — резче прежнего оборвала Танечка. — В гробу ты видал эти велосипеды! Тебе они даром не нужны! Не притворяйся ты, ради Христа!

Соскочив с кровати, она пересела в кресло и, укутавшись в плед, уставилась в экран телевизора.

— Таня! — метнулся было краском к ставшей мрачнее тучи подруге. — Перестань уже! Все же нормально было! Зачем снова начинаешь-то?!

— Да пошел ты! — Свист пролетающего мимо пульта дистанционного управления заставил его инстинктивно пригнуться и втянуть голову в плечи. — Надоело твое вранье! Мужик сказал, мужик сделал — это не про тебя!

Не дав ему приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки, она резко соскочила с кресла и выпорхнула в коридор.

— Ты все уже сказал, что хотел! Я тебя услышала! Вали к своей братве, к своему быдлу, вали куда хочешь! Задолбал, алкоголик несчастный!

Дождавшись, когда хлопнет закрываемая с силой дверь, Ермаков с облегчением выдохнул и вернулся к кровати. Лег на постель, накрывшись одеялом и вытащив из-за тумбочки початую пивную бутылку, с жадностью приник губами к горлышку, делая частые большие глотки. Допив, закатил бутылку под кровать и, заложив руки за голову, зажмурился от удовольствия.

Часы за стенкой в родительской спальне пробили полночь, сон не шел. Он вспомнил свои слова о счастье и особенно остро ощутил себя не вполне счастливым человеком. Осознание неполноты своего счастья пришло внезапно и с силой ударило в левую сторону груди, растеклось по ней чувством неизбывной, ничем не сдерживаемой тоски.

Следом пришло четкое понимание того, что с ним не так, куда ушло это самое счастье и что нужно делать, чтобы его вернуть. Проникнутый насквозь этим пониманием, он поднялся с постели и решительно открыл дверцу платяного шкафа, спеша собрать вещи до того, как обострившаяся в одночасье депрессия полностью поглотит его сознание, парализовав волю к сопротивлению и способность действовать.

***

Тихо скрипнула дверь. Сухо щелкнул выключатель. Гостиная озарилась ярким электрическим светом. Держась одной рукой за открытый ящик комода, другой поспешно рассовывая по карманам денежные купюры, извлеченные из только что выпотрошенного и брошенного на пол бумажного конверта, Чопик обернулся на звук раздавшихся у него за спиной торопливых легких шагов.

— Таня? — прошептал он взволнованно, глядя на вошедшую в комнату подругу. Она была в ночной рубашке и босяком. По обвисшим, покрытым нездоровым блуждающим румянцем щекам текли крупные слезы. — Таня! Ты только не волнуйся, я все объясню. Я на пиво…

Она не слушала. Подступив к нему, нагнулась, быстро поднимая с пола конверт. Сказала, глотая слезы переполнявшей ее обиды:

— Зачем? Зачем?

Он смотрел на нее не моргая и молчал.

— Для чего это? — она с рыданиями подступила к Чопику, тыча ему в лицо поднятым с пола мятым розовым в алых розочках конвертом. — Для кого я копила эти деньги? Для кого я старалась?!

Он, все так же не моргая, молча пожал плечами.

— Я думала, ты исправился! Думала, мы тебя вылечим! Думала, поженимся, ты пойдешь работать, купишь себе новый велосипед, и мы будем путешествовать в отпуске…

— Нах… зачем?! — искренне недоумевая, подал голос оправившийся от неожиданности Ермаков. — Мне велосипед не нать! Я лыжи люблю!

Его издевательский тон окончательно вывел Танечку из равновесия.

— Подлец! Скотина! Что ты делаешь?! Зачем?! — закричала она, брызгая слюной ему в лицо! — Я ведь люблю тебя! Люблю! Так, как никого никогда не любила! Может быть, последний раз в жизни люблю! Аты…

— Спасип! — тупо выдавил из себя краском, задвигая ящик комода и поглубже утыкивая рассованные по карманам хрустящие бумажки.

— Гад! — взвизгнула Танечка истерически. — Одумайся! Что ты творишь?! Одумайся! Поздно будет — пожалеешь потом!

— Тань! — спокойно парировал он, отстраняя от лица зажатый у нее в руке конверт, которым она все время пыталась ударить его по носу. — Не расстраивайся! Я не хочу, чтобы ты плакала! Просто пивка захотелось попить. Это рецидив. Это бывает. Но я справлюсь!

Звон упавших на пол автомобильных ключей прервал его прочувствованную речь в самом начале.

— Ты за пивом на машине собрался ехать? — кривя губы в ехидной ухмылке, сквозь слезы провизжала она.

— Ну да… — стараясь казаться как можно более спокойным, пожал плечами Чопик. — Поздно ведь уже пешком-то идти, вдруг хулиганы или еще чего…

— А это? — она кивнула в сторону задвинутой в угол большой спортивной сумки, туго набитой одеждой. — Чтобы побольше унести?!

И набросилась на него с кулаками, целясь попасть по лицу и плечам.

— Сука! Тварь! Скотина! Я тебе… А ты меня… Чтоб тебе пусто было!..

Досадливо морщась, любитель полуночных прогулок за пивом вяло отстранился от ставшей опасно неуправляемой подруги.

— Таня! Харэ! — он резко схватил ее за запястья и с силой притянул книзу, так что колени у нее подкосились, и она боком упала на пол. — Не смешно! Тебе надо, ты и кодируйся! Жениться я на тебе не обещал, и путешествовать мне некогда. И вообще, надоело…

С силой вырвав ногу из цепких Танечкиных объятий, Чопик поднял с пола сумку с вещами и, перекинув ее через плечо, сказал равнодушно-презрительно:

— Заколебала, дура пергидрольная!

— Тварь! Сука! — полетели ему в ответ полные ненависти и отчаяния упреки. — Будь ты проклят! Ты же мне всю душу вымотал!..

— Ладно! Некогда тут… — на ходу бросил ей краском, направляясь к выходу из комнаты. — Что такое душа по сравнению с мировой революцией?!

Он не оглядываясь вышел прочь и с силой, но стараясь не нашуметь, закрыл за собой дверь. С душераздирающим воплем Танечка бросилась на пол лицом вниз, зубами вгрызаясь в пыльный искусственный ворс старого вонючего паласа…