— Не преувеличивай! — снова попытался взять ее за руку Чопик. — Я обязательно схожу…

— Сходишь? Когда ты сходишь?! — снова вырвалась она из его объятий. — Когда в другой раз позовут? Не позовут. Потому что эти места на вес золота. Можешь попробовать дворником в АХО устроиться — это потолок того, что тебе могут предложить без папиного блата.

— Напугала! — скривился он презрительно. — Дворником я пойду устраиваться. Щаз! Я боевой командир Спиртолитической армии, у меня награды правительственные, да мне ничего тяжелее нагана поднимать не положено!..

— Короче! — перебила его Танечка решительно. — Ты, я так понимаю, ничего в своей жизни менять не желаешь! Кодироваться ты не хочешь, работать не хочешь, в загс заявление подавать ты тоже не хочешь. Правильно я тебя понимаю?

Она уперлась в него взглядом, полным тоски и отчаяния. — Ну, успокой меня! Скажи что я не права! Что ты меня любишь, что ты все сделаешь, как надо, чтобы мы были счастливы?!

— Танечка, милая, успокойся, — затянул он не слишком уверенно. — Я очень очень люблю тебя и хочу, чтобы у нас все получилось с тобой. Но ты понимаешь…

Он старался смотреть на нее как можно более ласково и снова и снова пытался поймать ее ладони своими заскорузлыми лапищами. — Понимаешь, мне тяжело, я не привык так. Мне нужно время, чтобы адаптироваться к новой жизни. У меня постбоевой синдром. Я два года из седла не вылазил — ты подумай только! Два года под пулями — это ж тебе не шутка в деле!

— И что? Теперь наплевать на все и ручки сложить? — отвечала она с досадой. — Пора уже забыть это все, как страшный сон, и начать строить новую жизнь, счастливую, нормальную, как у всех людей. Без ужасов, убийств вот этих всех. Без крови и насилия. Без пьянки, наконец! Ты меня слышишь вообще, о чем я?!

— Слышу, — буркнул Чопик сквозь зубы. И продолжил все так же вкрадчиво: — Ты не права! Я стараюсь! Ради тебя, ради нашей с тобой любви! У меня получается. Может, не так быстро, как тебе хотелось бы, не все сразу, но получается! Конечно, забыть то, что было, невозможно! Революция на дворе! Каждый день людей убивают тысячами. Братва где-то там без меня борется за пьяное счастье всего алкозависимого пролетариата, а я тут с тобой маленькое мещанское счастье построить пытаюсь, кефирчик по вечерам трескаю. Да если так рассудить, то еще неизвестно, стоит ли это маленькое мещанское счастье того, чтобы ради него вот так взять и бросить эту нашу борьбу, ради которой мы столько с парнями перенесли, столько пострадали, столько крови и спирта пролили…

— Да ты!.. — мощная оплеуха заставила Ермакова остановиться на полпути в своих рассуждениях. — Да ты вообще понимаешь, что говоришь?! Ты неисправим! Ты ничего не понял и ничего не собираешься менять ни в себе, ни в наших отношениях!

Он с удивлением глядел на подругу широко раскрытыми глазами и не знал, как реагировать на начинавшуюся истерику.

— Задрал ты уже со своей братвой! Задрал со своей революцией! Что ты в нее уперся?! Зачем она тебе? Для чего? Чтобы жить в грязи? В этой пьянке бесконечной? В этих пьяных иллюзиях? Что хорошего революция дала тебе? Три пулевых и одну черепно-мозговую? Абстинентный синдром? Орден сутулого с закруткой на спине?

Чем полезным вы занимались с братвой? Жрали спирт без закуски? Баб портили, кур по деревням воровали? От вас же никакой никому пользы. Одни мраки и разорение. Ведь вы реально все, все, что есть хорошего и полезного, порушили и в дерьмо втоптали своим упрямством, своей глупой идейностью, своими идиотскими мечтаниями и пьяными фантазиями! Все вокруг вас горит и рушится, все вы готовы принести в жертву своим нетрезвым геройским амбициям. Ты и твои друзья виноваты в том, что происходит, ты и твои друзья виноваты в том, что столько крови вокруг.

Вам ведь мало напиться и забыться! Вы ведь хотите все сломать, все поделить! Это вы и такие, как вы, отняли у нас наше столь ненавистное вам маленькое мещанское счастье, затоптав его своими нечищеными сапожищами, заплевав все чахоточными плевками и залив кислой брагой. Нас не спросили, хотим — не хотим. А мы вам своего согласия в наше мещанское счастье грязными руками лазить не давали! Понял?

Да вы сами-то, вы-то тоже хотите этого же простого мещанского счастья! Хотите сытости, достатка, спокойствия, благополучия. Хотите, но не признаетесь в этом даже самим себе! Хотите, но не имеете, и ненавидите нас за то, что у нас оно есть, а у вас нет! А на себя надо злиться! Пили бы меньше да лодырничали, давно бы уже жили как люди и революции никакой не надо!

А в результате что? И сами спокойно не живете, и других изводите. Почему мы, нормальные люди, должны из-за вас страдать? Мы-то в чем перед вами провинились? В том, что не умеем пить, курить и наркоманить, как вы? Не умеем и не хотим?! В том, что привыкли работать и получать удовольствие от работы, а не бездельничать всю жизнь каждый день с утра до вечера?! Вы, пожалуйста, в свое удовольствие хоть упейтесь, только нас-то не трогайте! Нас в покое оставьте!

Ну вот разрушили вы наш мир! Растоптали, разграбили, пропили. Доволен ты теперь? Счастлив? Скажи!

Ермаков только плечами пожал с досады.

— Не знаю, кому чего мы там оттоптали! По-моему, ты преувеличиваешь! Но раз уж ты так ставишь вопрос, то я тебе отвечу.

Он сел боком к подруге, свесив ноги вниз. Продолжил говорить, не глядя больше на нее, негромко, но твердо и с убеждением в голосе.

— Да, я счастлив! Счастлив оттого, что в этой мясорубке сохранил себя, не ссучился, не остервенел, не выгорел душой, а остался таким, каким и должен быть нормальный человек, что жизнь узнал настоящую, без прикрас, без иллюзий, от самых низов, от ног, которые воняют, потому что всегда работают и помыться им некогда, до головы, которая смердит оттого, что ничего не делает, и гниет от этого безделья, чванства, самодовольной сытости.

Счастлив оттого, что не принадлежу ни к тем, кто наверху брюхо свое бездонное набивает, ни к тем, кто внизу крохи с барского стола подбирает, ни к тем, кто посередке хозяевам пить-есть подает да песней с пляскою развлекает.

Счастлив оттого, что через розовые очки на мир не смотрю, как вот ты, например, не замечая, что не живу вовсе, а в тюрьме сижу, срок отбываю. Только тюрьма та особенная, без замков железных, без решеток на окнах. Особенная тюрьма, виртуальная. Кто в ней сидит — никогда не догадается! Будет всю жизнь дерьмо жрать и нахваливать: «Ах как вкусно, ваше высокородие, нельзя ли добавочки?!»

Счастлив оттого, что живу по совести, себя не жалею и другим спуску не даю, не вру никому, с себя самого начиная, против несправедливости борюсь, которую всем сердцем ненавижу и презираю, трусами на рынке не торгую и в конторе штаны не просиживаю, над поэтишками разными слез педрильных не лью.

Счастлив оттого, что, по-вашему бедный и обездоленный, сирый такой весь и убогий, живу как царь и Бог, себе на уме живу, всем честным людям на пользу и себе на славу. Бедно живу, но гордо, трудно, но небессмысленно, радуясь, что я весь вот такой особенный и на вас непохожий. И помру если даже, то так же, как живу, — без соплей, без слез, без сожаления. Может, даже тяжело помру, некрасиво, бессмысленно и глупо, по-вашему, но честно!

А по-другому потому что честному человеку теперь нельзя. Ведь ты оглянись кругом! Ни жить по-старому, как жили до сих пор, нельзя стало, ни переиграть ничего невозможно! Остается всякому честному человеку только честно исполнить свой долг перед самим собой, перед народом и революцией, если потребуется, умерев безропотно.

И это тоже счастье по нынешним-то временам — умереть честно за то, во что веришь, и не обделаться! А кто смерти своей не боится, кто от опасности по углам да норам не прячется, кто знает, ради чего живет и умереть готов, если станется, тот воистину счастливый человек! Так что, как ни крути, а я со всех сторон счастливый! И если я тебя не убедил, то это не оттого, что я неправ, а потому, что мы с тобой счастье по-разному понимаем — кто зачем живет.