— Да! — ответила она, вперив в Сергея нахальный взгляд. — А то только и слышно кругом: Сергей Колесов, товарищ Сергей, Серега… А что за Серега и не знает никто. Страсть как интересно!..
— Вот, корефан, тебе и ответ! — ухмыльнулся комбат. — Истина в вине, а смысл жизни в бабах. Верно я говорю, ребята?
Все загалдели наперебой, спеша высказать собственное мнение по данному вопросу.
— Все бабы — шлюхи и твари! — зло бросил Санек, перекрывая шум множества пьяных голосов. — Им в жизни не надо ничего. У них только деньги да тряпки на уме. Я теперь обжегся больше ни одной потакать не стану! Меня на бабки больше не раскрутишь! После войны стану в свое удовольствие жить! Хватит с меня! Саня, купи то… Саня, купи это… Саня, дай денег! А где Сане денег-то взять? Родить? Да пошли они все!..
— Не, братан, ты не прав! — горячо возразил Вован. — Без женщин — никак! Хошь не хошь, а раз-два в неделю стабильно встает. Ой, я уж через это дело скока всяких проблем имел. От сифона да трипака шесть раз лечился. И с женой развелся. Надоела орать: то ей не так, это не этак! Деньги отбирает, пить не пей, гулять не гуляй! Ты, говорит, алкаш, и знать тебя больше не желаю. Да и пошла ты на фиг, думаю, а кто теперь не алкаш? Нынче все алкаши!
Он остановился; хлопнув очередной стакан портвешку, окинул собравшихся испытующим, вызывающим на откровенность взглядом:
— Так ведь, братва?
— Я не алкоголик! — подал голос успевший уже изрядно поддать Калян. — Разве я пью? Это я так. Мы ведь просто сидим, нормально, тихомирно. Разве я много пью? Литра три-четыре в день, если на спирт перевести. Не, я алкоголиком никогда не буду!
— Ой, да чё такого-то?! — поддакнул ему какой-то пьяный в стельку студент, грязный, небритый, с подбитым глазом и железными зубами во рту. — Я уж от этого дела до революции сколько лечился. И гипнозом, и кодировался, и зашивался по-всякому. Из больницы выйду, бывало, недельку не попью и снова. Меня брат повезет сдавать, я в магазин отпрошусь, одеколона вместо хлеба куплю — и в палату. Не, все это ерунда, все эти кодировки! Это все бесполезно, если тока сам не захочешь, атак…
— Да! — согласно закивал Степухин, жадно давясь ливером. — Фигня это все. Меня тоже и кодировали, и укол в вену делали — горячий который, и все без толку! Вышел, выпил сразу, так хреново стало: ломает всего. А потом раз — и отпустило. И все! Больше ничего, пьешь, уже как обычно, нормально!
— Эх, кабы не революция да не война, то сидеть бы нам всем теперь по психушкам да бошки ломать — коды свои разгадывать, — задорно загоготал Калян, откладывая в сторону починенные наконец валенки и придвигаясь поближе к столу. — А теперича красота! Гуляй не хочу, пей от пуза и контру щелкай да щелкай себе…
— А ты революцию с беспределом не путай! — зло выдал Сергей неизвестно откуда подскочившие на язык слова. — Революция — это, брат, наука! Песня души! Можно сказать, искусство, народное творчество! А война?.. Нахрен она нужна! Я жениться хочу. Чтобы у меня работа, семья, дом были; чтобы все нормально, спокойно. Мне войны даром не надо!..
— Не сознательный вы боец, товарищ Колесов! — свел все к шутке окосевший уже Вован. — Вместо того чтобы эти мещанские сопли тут разводить, когда решается судьба всемирного спиртолитического беспредела, сбегал бы лучше нам за спиртиком — догнаться надо, мочи нет…
Догнались «Прусским Севером», потом перешли на «Прусский лес». После третьего флакона Сергея накрыло, и он вышел на свежий воздух — облегчить желудок. Когда вернулся назад, в блиндаже дым стоял коромыслом. Калян затеял бороться с незнакомым студентом и, попав под тяжелые удары его кувалдообразных кулаков, зажатый в углу, громко охал после каждой зуботычины. Степухин, схватив в охапку Нинель, отплясывал с ней на пару нечто отдаленно напоминающее ламбаду, выделывая невероятные коленца и лапая хохотавшую во все двадцать два зуба подругу за разные интересные места.
Жирабас налегал на оставшийся без присмотра ливер. Санек бренчал на гитаре, пел похабные песни, успевая между самокруткой и стаканом погонять слюни с подсевшей к нему на скамеечку блядского вида поддатой студенткой.
Сергею вдруг отчетливо вспомнилась ночь в вагоне-ресторане поезда Москва-Симферополь, и его снова стошнило. Очнулся он на полу, в блевотной луже, среди грохота падающей мебели, звона бьющегося стекла, матерной брани и звуков борьбы. Избитый Калян тихо стонал, лежа в дальнем углу, и хлюпал расквашенным носом.
Упившийся до невменяемости Вован носился по комнате в поисках бритвы и кричал, что все вокруг козлы и любители пить на халяву, что все про него плохое думают и держат его за дурака; грозился вскрыть себе вены и требовал, чтобы все присутствующие последовали его примеру.
Потом, послав к чертовой матери пытавшихся успокоить его подруг, принялся пинками выгонять собравшихся на улицу, утверждая, что все здесь дышат его воздухом и что ему от этого душно.
Жалобно всхлипнула выбитая мощным пинком из Саниных рук раздолбанная семиструнка. Сочно хрустнула угловатая Степухинская челюсть. Мелькнула в воздухе «розочка», брызнула из распоротого вскользь предплечья кровь…
Грозившийся еще минуту назад вскрыть себе вены Вован сразу же протрезвел и, собрав манатки, быстро удалился на перевязку в сопровождении своих штрафников, на ходу бормоча извинения и расшаркиваясь.
Санек, прихватив свою поддатую слушательницу, бесследно исчез. Жирабас отправился в гости к студентам доедать прихваченные ими ливер и кошачьи консервы. Калян мирно посапывал возле параши; под ним медленно растекалась ароматная пьяная лужа.
Лежа в полутьме прокуренного, насквозь провонявшего перегаром и мочой блиндажа замполит часто икал, тщетно силясь побороть рвотные тошнотворные позывы.
Рядом полулежала, облокотившись на нарах, Нинка и, лаская его рукой, жарко шептала, наклонившись к самому уху:
— Ну, Сережа, милый! Давай! Ну! Ты чего?! Сереженька, миленький!..
Он чувствовал резкие прикосновения ее грубой заскорузлой руки, вдыхал запах щекотавших ему лицо давно не мытых волос, смешанный с запахом дешевого табака и тройного одеколона, слушал её жаркий требовательный шепот; понимал, что должен сделал то, чего она так добивается от него, и не мог… Или не хотел… Во всяком случае его элементарно тошнило!..
— Так ты будешь? Или не будешь? — спросила она, в раздражении отстраняясь от него. И не дожидаясь ответа, бросила зло, спрыгивая на пол босыми ногами. — Я пошла!..
Он промычал что-то нечленораздельное и притих.
Застегнувшись на все пуговицы и поправив волосы, Нинка не оглядываясь вышла вон.
Сергей громко икнул и, свесившись с лавки вниз головой, сунул в рот два спасительных пальца…
***
Еще не рассеялся в низине утренний туман, когда курсанты антиалкогольных курсов при поддержке бронетехники повели наступление на позиции стрептоцидовских олигофренов.
Мерно урча и пофыркивая солярой, осторожно выползли на поле перед притихшим в напряженном ожидании валом двенадцать тяжелых асфальтовых катков. В правильных интервалах между машинами без выстрелов, не спеша двигалась пехота.
— Здарова, корешок! — брякнул весело Вован, пристраиваясь рядом с Серегой в неглубоком окопчике. — Как оно?
— Привет! — буркнул Сергей, не отрываясь от бинокля, в который внимательно рассматривал медленно приближавшихся курсантов. — Нормально все.
— Ты на меня это, за вчерашнее не сердись! — примирительно улыбнулся комбат, доставая из-за пазухи видавшую виды мятую латунную подзорную трубу с полустертой надписью «М. И. Кутузов. 1812». — С кем чего не бывает! По пьяни-то! А?!
— Да че там! — политрук примирительно махнул рукой. — Проехали!
— Как Нинка? — поинтересовался Вован, хитро прищурившись и делая загадочное лицо. — Понравилась?
— Смотрите не подкачайте! — не ответив на вопрос, парировал краском. — Дело серьезное, не исчезайте никуда!..
