Нету с нами Ильича, чтобы повел за собой к победе, — не родился еще! Это я тебе как бывший член партии говорю. Не пришло еще время! Не подросли еще наши вожди, а эти — тьфу, пшик, видимость одна. Пропадем с ними ни за грош, и себя погубим и страну. Других искать надо, слышишь, браток, других!..
Сергей в страхе отшатнулся от жарко, тяжело дышавшего ему в лицо густым перегаром инвалида.
— Что вы говорите, товарищ? Вы с ума сошли! Вы бредите! Как вы можете! — закричал он срывающимся голосом. — Отстаньте от меня. Это ужас какой-то!..
Он рванулся прочь, скатившись с крыльца, бросился к остановке.
— Слышь, браток, я тебе правду говорю! — кричал вслед безногий, размахивая костылем. — Не будет нам от них толку, одно убийство! Вот помяни мое слово!..
Не слушая его, политрук вскочил в подошедший как раз вовремя обшарпанный троллейбус, показал кондуктору свою красноармейскую книжку, отвернулся от дверей к окну.
Мрачнее ночи доехал до Спиртснаба. Выбив цистерну технаря, отправился с ней назад на Перекоп, в расположение полка.
Весь вечер пребывал он в расстроенных чувствах. Лежа на деревянных нарах в своем блиндаже, снова и снова переживал тяжелое впечатление от встречи с одноногим попрошайкой. Слова нищего не выходили у него из головы. Несмотря на всю дикость, всю чудовищность, было в них что-то, что не давало ему покоя, мучило, затрагивая какие-то потаенные струны его чувствительной ко всякому горю и убожеству, по детски ронимой души.
Санек тренькал на гитаре надоевший всем «Хлоп-стоп», Жирабас корчился в углу на горшке, пыжился и кряхтел, краснея и покрываясь потом от напряжения; Калян подшивал развалившиеся валенки, потягивая технарь. Сергей не замечал никого.
Отвернувшись к стенке, он перебирал в голове невеселые свои мысли, пробужденные к жизни сегодняшним странным разговором.
Что он там говорил о Губанове со товарищи, о креслах и портфелях?
Что имел в виду, когда сказал, что не пришло еще время и не подросли вожди? А про Ильича что нес? На кого намекал? Странно. Конечно, отчаялся человек, разуверился во всем. Да и есть ведь от чего: ни дома, ни семьи, ни работы, ни здоровья, ни пенсии. Но в чем-то он все-таки прав.
Сколько уже видел он таких несчастных обездоленных, брошенных на произвол судьбы? Сотни, тысячи, десятки тысяч…
И они никому не нужны. А другие, те, кто еще жив и здоров, у кого и дом, и работа, и все про все? Им-то чем лучше? Спирт по карточкам. Жрать нечего. Коммунальные платежи растут. Школы закрыты. Люди замерзают в холодных квартирах, сидят без газа и электричества, боятся выйти на улицу после шести вечера. А рядом в ресторанах гуляют бандиты и спиртманы, ломбарды ломятся от золота и проститутки ходят в норковых шубах. Секретари спирткомов и предчека ездят на пермашах и жрут спецпайки. Кормят людей обещаниями и ничего не делают, чтобы хоть как-то облегчить жизнь простых трудоголиков.
Говорят: «Война. Всем тяжело. Трудности временны. Жестокость оправданна».
А когда бездарно проваливают наступление на Украине, без боя сдают японцам Приморье и пилят на металлолом всю стратегическую подлодочную авиацию?! Как это оправдать? А когда героев войны выкидывают на улицу за долги по квартплате? А когда трибуналы приговаривают к расстрелу за прогул в институте, за кражу пары дырявых презервативов или за окурок, брошенный мимо урны, — как оправдать?
И ведь это не единичные случаи. Таких примеров он знает великое множество. В чем-то все-таки этот безногий прав — не все так просто и спокойно в Датском королевстве. Он и сам испытал на себе всю тяжесть несправедливого, незаслуженного и унизительного наказания.
Не его ли год назад вышибли из института за трехмесячный прогул? А ведь он всего лишь был в глубоком запое, то есть исполнял свои непосредственные потомственного алкоголика и пролетария обязанности — пил водку и блевал в унитаз с утра до вечера.
Не его ли за плевок в лицо ректору, этому контрреволюционному недобитку-трезвеннику, упекли в СИЗО, объявили контрреволюционером и вредителем, осудили и отправили на фронт?
Не его ли обвинили в умышленной порче разбитого вражеским ПВО самолета и списали в пехоту?
Год уже мотается он по стране, живет впроголодь, рискуя жизнью, дерется за лозунги, озвученные СПХП, во имя светлых спиртолитических идей. И чего он добился?
Что он видел?
Всюду голод, нищета, произвол.
Отец, бывший активист общества трезвости, расстрелян ЧК как враг народа. Он отрекся от отца. Но прав ли он?..
Мать-старуха не получает спиртпайка, как жена врага народа. А брата не принимают в спиртсомол и не берут в Спиртармию, потому что не отрекся.
В чем-то, конечно, безногий прав. Но что касается СПХП и ее генеральной линии!..
Это он зря! Контрреволюционные речи. Генеральная линия партии верна! Цели и задачи ясны и понятны! И Губанов за народ, и народ полон решимости довести начатое до конца! Нет, толк должен быть! Иначе зачем все это? Зачем все эти страдания и лишения? Конечно, есть среди наших вождей демагоги и бездари! Но карьеристы и соглашатели? Нет, этого не может, не должно быть! Он не верит в это!
Сергей гнал от себя крамольные мысли. Ему хотелось верить в непогрешимость руководства республики, в его честность и принципиальную революционную самоотверженность.
Ближе к полуночи размышления его были прерваны появлением Вована Степухина, командира штрафного батальона студентов-медиков Новосимбирского университета. Ворвавшись в блиндаж с ватагой своих поддатых подчиненных, он принялся расставлять на столе бутылки с портвейном, резать ливер, открывать банки с трофейными кошачьими консервами; растормошил задремавшего было Сергея, заставил его подняться, усадил за стол…
С Вовкой Степухиным по кличке Второгодник они познакомились неделю назад на сборном пункте полка: в распоряжение Стрептоцидова был передан штрафбат студентов-медиков из Новосимбирска, осужденных за различные преступления, начиная от пьяного избиения профессуры до дезертирства с трудового фронта, где по мобилизации многие из них копали колхозную картошку. Веселый, жизнерадостный, вечно пьяный, Степухин понравился Колесову; они подружились и каждый вечер проводили в совместных попойках.
Выставляли в складчину закуску и выпивку. Вован приводил знакомых студенток из своего санвзвода, Санек бренчал на гитаре, Калян травил похабные анекдоты, Серый с Вованом играли с девчонками в шахматы на раздевание, в двадцать одно и в буру на спиртталоны.
— Ты чего такой мрачный?! — толкнул комбат присевшего за стол замполита. — Случилось что?
— Да вот я все думаю, зачем все это убийство вокруг? Зачем все страдания? Для чего человек вообще на свете живет? — ответил Колесов тихо, выпив залпом стакан вина. — Почему живет, это понятно — потому что, раз родился, делать нечего — живи! А вот для чего — это другой вопрос… Ты, Вован, как думаешь?
— Жить надо, чтобы жить! — весело парировал Степухин, разливая по стаканам новую партию дешевого бурдомоя. — Пить, жрать, девок мацать! Чего проще-то?!
— Жить, чтобы жить… — повторил за ним Серега рассеянно. — Так это тогда чем человек от скотины отличается? Может, жить, чтобы жить хорошо? Так опять же что такое хорошая жизнь? Деньги, власть, дачи, машины, ковры, телевизоры… Так ведь это мещанство ублюдочное. Разве ж для этого человек живет? Разве жрать от пуза, все иметь и ничего не делать и есть цель существования? Человек, конечно, стремится! Ясное дело! А все равно чего-то другого хочется! Чего за деньги не купишь! Чтоб для людей стараться, для народа там и все… Или не так? Или для чего? А, Вован? Что скажешь?
— Пей давай, демагог хренов! — Вован подвинул к нему стопку, подал кусок ливера. — Вон, Нинку к тебе привел. Она девка знаешь какая! Ух! Давно с тобой познакомиться хочет. Правда, Нинок?
Он повернулся к сидевшей рядом и громко хохотавшей пьяным дурацким смехом неопределенного возраста и довольно потасканной девице с длинными осветленными волосами, с сиреневыми мешками под густо накрашенными глазами.
