— Какая, на хрен, оборона! Вы понимаете, Серж, что это нереально? Я вам говорю! Не-ре-аль-но! Это безумие! Самоубийство! Люди истощены, измотаны до предела, они не выдержат без спирта и анаболиков. Это же психи! Психи — вы понимаете?! Это же все тяжело больные люди. Им нужен специальный режим, лечебные процедуры, медикаменты… А они сейчас роют окопы в полный профиль и ямы-ловушки под Ишунью. Как вы думаете, это сильно способствует их выздоровлению?

Военврач остановился перед своим рабочим столом; возмущению его не было предела. Сняв очки, он протер их подолом грязного, замызганного халата; поскреб пальцами голый живот и сделал несколько больших глотков из стоявшей на столе банки со спиртом.

— Трудотерапия, — спокойным, уверенным голосом вставил сидевший в углу на стуле Сергей, — лучшее средство от всех болезней. Особенно нервно-психических. К тому же, при всем моем к вам уважении, мы не можем делать скидок никому, даже олигофренам и даунам. Они добровольно записались в Спиртармию и теперь являются такими же бойцами революции, как и мы с вами. Приказ нужно выполнить! От этого зависит жизнь десятков тысяч людей, судьба фронта и революции! Оставим эти сантименты и займемся делом! Мы ведь не помирать собрались. Нечего тогда и плакаться. Мы будем сражаться, чтобы выжить, спасти других и спастись самим.

— Хорошо, — ответил рассеянно Стрептоцидов, отхлебывая из банки со спиртом, — вы правы, товарищ Колесов. Нужно выполнить приказ. Отправляйтесь сейчас за спиртпайком и на позиции. На вас вся надежда, на вас и на ваших батарейцев. Я прибуду позже, закончив с эвакуацией нашего психдиспансера и приватизацией принадлежащей ему недвижимости. Война, знаете ли, войной, а частная практика всегда была моей заветной мечтой.

Он замолчал, пьяно улыбаясь каким-то своим мыслям, спросил умиротворенным, успокоившимся голосом:

— Выпить не желаете? Правда, без закуски, но все-таки…

— Спасибо, не откажусь! — встав со стула, замполит протянул руку к полному до краев граненому стакану. — За победу всемирного кирогаза!

Выпив залпом, вышел на улицу.

Перейдя дорогу, остановился возле церкви, скособочившейся прямо напротив входа в психдиспансер, у троллейбусной остановки. Общественный транспорт еще работал, и Колесов решил не идти пешком в Упрспиртснаб фронта, а доехать на троллейбусе.

Громко кричали вороны, кружась над облупленными маковками церковных куполов, теплый тошнотворный ветерок лениво гонял по тротуару обрывки газет, серой аморфной массой толпились у паперти нищие…

— Подайте герою Всемирной спиртолитической, инвалиду безжалостных классовых боев, потерявшему здоровье в борьбе за всеобщее пьянство трудящихся… — хрипел в самой гуще нищенской толчеи чей-то простуженный пропитой баритон.

Сергей оглянулся. Слева от дверей, рядом с мусорной урной, на ступеньках сидел грязный, в оборванной одежде, с черным от загара лицом, со свалявшимися вшивыми волосами человек. В руках он держал костыли и кепку для подаяний.

На груди, приколотые к тому, что когда-то было ватным бушлатом, ярко блестели солдатский орден Зеленого Змия, значки «Мастер спирта» и «Десять психических атак».

Что-то тяжелое, муторное шевельнулось под сердцем. Политрук хотел отвернуться, но безногий уже заметил его, поймав на себе заинтересованный взгляд, и заторопился, зашамкал, глупо улыбаясь беззубым ртом. — Товарищ красный командир! Подайте геройски пострадавшему борцу с гидрой мировой спиртмонополии! Пожалейте инвалида войны, не дайте загнуться без допинга!..

Серый подошел к попрошайке, порывшись в карманах, сунул ему последнюю сотенную, спросил сочувственно:

— Не стыдно вам тут сидеть, товарищ? Унижаете свое революционное достоинство, просите милостыню, как не знаю кто, позорите высокое спиртармейское звание.

— А жить-то на что? — отвечал калека спокойно, пряча сотенную за пазуху. — Не с голоду ж помирать, как, по-вашему?

— Но ведь вы герой войны, орденоносец, у вас, как у инвалида, пострадавшего за народное счастье, наверняка большая пенсия. Вам должно хватать и на спирт, и на пиво, и на закуску.

— Да нету у меня никакой пенсии! — безногий небрежно махнул рукой. — Папироской не угостите, товарищ?.. Документы все в подлодке сгорели, когда нас над Киевом хохлы сбили, а без документов в собесе пенсию не назначают. Почем, говорят, мы знаем, что ты не проходимец какой, и вообще скоро, может, власть переменится, так ты, мол, сразу из героев в особо опасные преступники попадешь…

— А вы бы в военкомат сходили, в райкомспирт, в часть свою, где служили, написали, чтобы вам все бумаги выправили! — присаживаясь рядом на ступеньки, Колесов протянул собеседнику раскрытую пачку «Бредомора».

— Да ходил везде! И писал тоже, — сморщился тот, жадно затягиваясь едким вонючим дымом, — так ведь полка нашего давно нет — в прошлом годе еще все подлодки на металл порезали и китайцам продали. А в райкомспирте секретарь сказал: «Мы вас на войну не посылали, а откуда у вас ордена — это еще выяснить нужно. Может, вы их на базаре купили или украли. Не до тебя, говорят, война! Судьбы человечества решаются, а ты тут со своей пенсией!..»

— А живете-то вы где? — осторожно поинтересовался политрук. — Дом у вас есть, семья? Неужели же вам и помочь некому?

— Ак, а че? — слабо улыбнулся безногий. — Жена с детьми бросила. Нашла себе молодого, здорового, непьющего. Из квартиры выгнали за долги. Судебный пристав пришел с милицией и выставил на улицу, хоть бы хрен! На работу не берут без ноги, а воровать не могу — не приучен. Вот и сижу тут с утра до вечера. Противно, конечно, браток, аж тошнит порой, но на пиво с воблой хватает! А что делать-то больше? Нечего!

— А дальше-то как? — недоумевал собеседник вполне искренне. — Как жить-то будете?

— Как, как? Не знаю как! Сейчас-то еще все куда ни шло. И в подвале жить можно! А скоро вот вас, засранцев, отсюда федераты попрут, тогда и нам крантец! Думаешь, я один такой? Да нас тут полно таких, и у всех одна история. Ох и достанется нам! Помотаем соплей! Всех в ЛТП определят для опытов!

— Не боись, браток! — дрогнувшим от волнения голосом заверил безногого Колесов. — Мы врагу Крыма не отдадим, до вас федератов не допустим! Что сможем — все сделаем! И победа, она все равно за нами останется! Наше дело — правое. За нами — все алкоголики земного шара. С нами ленинский ЦК и Совет рабочее-крестьянской опохмелки. И Губанов, он тоже за народ! Скоро, погоди-ка, соберемся с новыми силами и погоним злодеев до самого Парижу! Вот тогда и пенсия тебе будет, и всеобщее уважение, и спирта хоть залейся, без всяких карточек! Это я тебе как летчик летчику говорю!

Он по-дружески похлопал калеку по плечу; отдал ему пачку «Бредомора», сунул в руку пару неиспользованных талонов на водку:

— Держи, товарищ! Мне на Перекопе спирта и так дадут, а тебе какое-никакое подкрепление для организма.

Инвалид бережно взял талоны, спрятал за пазуху. Сказал, понизив голос, глядя Сереге в лицо заблестевшими каким-то странным лихорадочным блеском глазами:

— Спасибо, братишка, на добром слове! Ты, я вижу, человек хороший; послушай, что тебе скажу! Ни хрена у вас не получится! Никого вы не победите! Никакого всемирного кирогаза не сделаете! Потому что Губанову со товарищи до народа дела нет. Их в Соврабкресте народ волнует — как баба онаниста. И ни черта они для народа не хотят и не сделают. Они думали на нашем горбу в рай въехать, кресла да портфели поиметь по-легкому. А как увидали теперь, какая силища со всех сторон навалилась на них, так и засуетились, забегали. Нас под танк кидают, чтобы шкуру свою спасти. Им Всемирная революция даром не нать! Вся их СПХП — полное фуфло. Они своего дерьма не стоят. Одно слово — оппортунисты!

Даже если мы победим да власть для них добудем кровью своей, то и тогда, братишка, лучше жить не станем! Потому у них только о себе душа болит, а нам они мозги пудрят своей демагогией! Так что беги отсюда, корешок, беги, пока время есть, не суйся в это дело, чтобы потом жалеть не пришлось!