Заботливые мамаши спешили спрятать своих детишек в купе, солидные мужчины в пиджаках и шляпах подозрительно косились на бесшабашных гуляк, беззастенчиво задирающих их хорошеньких жен, проводники приветливо улыбались денежным клиентам; начальник поезда, получивший в качестве отступного пухлую пачку американской валюты, и тот не посчитал зазорным угоститься за их столом.

Жирабас налегал на «Говядину тушковану» в 250-граммовых банках. Серега, нажравшись до блевотины самогоном и коньяком, орал похабные песни, требуя от посетителей ресторана, чтобы ему подпевали. Поддатый Калян делился с Саньком своими впечатлениями от свежей интрижки.

… — Ну легли мы с ней, все дела. Я и говорю: «Чего у тебя туго-то так? Не разработано ничего». А она мне: «Так я ж, отвечает, два года тока-тока вот щас отсидела за растрату. Где там кому разрабатывать было? Некому…» Ага. А потом-то, слышь-ка, мне и говорит: «Оставайся, дескать, у меня. Я тебя отмою, откормлю, буду тебя любить всю жизнь…» — Ха. — «А то вон как там одичал в тралфлоте, спасу нет…»

Санек не слушал хвастливых россказней поддатого товарища, торопливо набивая карманы содержимым взломанной им без лишних церемоний буфетной кассы…

Утром поезд прибыл на станцию Джанкой, и пьяных в стельку, раздетых и избитых «морячков», мучимых похмельем, попросили очистить вагон.

Озираясь по сторонам в поисках пивнухи, Серега выбрался на пустой заплеванный перрон, пересчитал по головам лежащих тут же вповалку корешей. Чопика среди них не было…

— Ребята, а Чопик-то где? — растерянно промямлил помполит, чувствуя, как внутри у него все обрывается и сердце подбитой птицей, трепеща и переворачиваясь, падает вниз. — Куда Чопа-то делся?!.

— Не знаю! — устало отвечал Калян, с трудом разлепляя опухшие от пьянки веки. — Он вчера со шмарой одной затихарился где-то, черт его знает…

Выяснив, что командир и впрямь вчера в разгар веселья уединился в своем купе с приглянувшейся ему хорошенькой проводницей и что после этого никто из друзей больше его не видел, Колесов бросился назад, на поиски пропавшего товарища. Перерыл весь поезд, вагон за вагоном, замучил расспросами всех проводниц и пассажиров, просил помочь, грозился расправой, плакал, требовал, умолял. Никто ничего не помнил, никто ничего не видел. Атаман исчез. На ходу выскочив на перрон из тронувшегося состава, Серый присел рядом с дремавшими на солнышке усталыми братками.

— Все, нету Чопа! — сокрушенно выдохнул он.

— Жалко парня, такой был корефан. Куда пропал? Хрен его знает! Что теперь делать? Куда пойдем?..

Никто не ответил ему. Только Санек простонал как в бреду: «Пивка бы!..» Да икнул тяжело обожравшийся тушенкой Жирабас.

Рассеянно скользнув взглядом по обшарпанной вокзальной стене, Колесов обратил внимание на висевший у входа в зал ожидания большой, яркий с оторванным нижним углом плакат. Ветер трепал оторванный край, задирал его кверху, мешая разглядеть картинку. Пригляделся повнимательней. С плаката веселыми глазами смотрел на него не мигая толстомордый, розовощекий, слегка поддатый детина в каске и стеганой защитной куртке с меховым воротником. В одной руке он держал початую бутылку русской водки, а указательным пальцем другой — указывал прямо Сереге в грудь. «А ты записался добровольцем?» — ярко алела намалеванная аршинными угловатыми буквами по нижней кромке плаката надпись. И ниже, уже мелким шрифтом: «Принимаются все желающие в возрасте до семидесяти пяти лет. Наличие справок из психдиспансера и спирткнижек необязательно. Обращаться: ул. Дедушки Мичурина, 13, сборный пункт 1-й отдельной Крымско-аборигенской добровольческой спиртдивизии. Все на защиту пьяного Крыма…»

Серега постоял в нерешительности, снова и снова перечитывая текст объявления. Хотелось, конечно, в Ялту, в Алушту, на пляж, к морю, но куда уж теперь в таком виде, без ничего.

Он еще помедлил немного и, приняв наконец решение, скомандовал неожиданно резким высоким, не терпящим возражений голосом: «Взвод, становись! Кругом, шагом арш!..»

V

К исходу второго дня наступления стало ясно, что без привлечения дополнительных сил Перекопа не взять. После очередной безуспешной, пятнадцатой на сегодня, атаки 1-я Чонгарская имени генерала Врунгеля ударно-штурмовая дивизия отошла на исходные, оставив на проволочных заграждениях Турецкого вала свыше пяти тысяч смертельно пьяных бойцов.

В Мосхву полетели тревожные телеграммы командующего Южным фронтом федератов генерала Минералкина: «…Окрыленные первыми успехами войска охвачены поголовным пьянством. Фронт неудержимо разлагается. Украинские части дезертируют, союзники от участия в наступлении отстранились. Без дополнительных подкреплений на успех операции рассчитывать нельзя…»

В Кремле собрались на совещание члены Правительства трезвости и реформ.

Решено было срочно направить Минералкину два полка Противоводочной обороны из резерва Генерального штаба, 5-ю отдельную агитбригаду циррозников-исправленцев и ударную роту курсантов Высших антиалкогольных курсов.

Одновременно от Пентагона через американского военного атташе в Одессе добились принципиального согласия на участие 7-го флота США в блокаде крымской группировки противника с моря и в нанесении по ней ракетно-бомбовых ударов с воздуха.

Частям Южного фронта была поставлена задача — в трехдневный срок, к 21 августа — Дню победы над разумом, овладев Перекопом и Чонгарскими укреплениями, ворваться в Крым, занять Керчь и Севастополь и ликвидировать остатки бывшего красного Юго-Западного фронта, не дав им возможности уйти на Кубань на соединение с главными силами Спиртармии.

В Мосхве рассчитывали, что против пятидесятитысячной армады Минералкина Крым сможет выставить 15–20 тысяч спиртармейцев и крымско-аборигенских конников.

На самом деле весь восьмикилометровый участок прикрывавшего полуостров Турецкого вала обороняла одна-единственная отдельная Крымская добровольческая психдивизия имени Я-Кира и Ты-Ксеркса — семьсот сорок два штыка при десяти трехдюймовых орудиях и одном почтовом штабном дирижабле, — набранная из числа пациентов местных психушек, больных тяжелыми формами шизофрении и кретинизма, сплошь олигофренов и даунов.

Правда, в их распоряжении имелось еще полторы сотни пулеметов системы «Максим» без затворов, а на Литовском полуострове со стороны Сиваша их прикрывала десятитысячная Зеленая дивизия крымских аборигенов-самокатчиков «Вечный газават», но при этом отсутствовали какие бы то ни было резервы на случай возможного прорыва противника через перешеек.

Отступившая в Крым с Украины стотысячная группировка бывшего командующего Юго-Западным фронтом генерала Кочергина к этому времени совершенно разложилась и деградировала, погрязнув в пьянстве, разврате и грабежах.

Среди спиртармейцев началась эпидемия сифилиса и дизентерии. У многих обострился аутизм.

Из-за нехватки спирта и сала расцвели буйным цветом повальный онанизм и клептомания. Черноморский флот, погибший еще в начале натовской миротворческой операции в очередной раз прекратил свое существование. Совет Рабоче-крестьянской опохмелки принял решение о переброске в Крым дополнительных сил с Тамани для предотвращения потери полуострова, которая неизбежно обнажала фланги Тмутараканьской армии, и без того изнемогавшей в боях с прорвавшимися сюда от Ростова-на-Дону превосходящими силами федератов.

Командир отдельной психдивизии, инвалид по зрению, заслуженный даун Херийской перфорации, военврач третьего ранга Стрептоцидов получил приказ начальника Генерального штаба Ненашева — любой ценой, вплоть до самопожертвования, оборонять Турецкий вал и Ишуньские позиции до подхода подкреплений, на переброску которых с Кубани в Крым через Керчь отведено было семь дней сроку.

— Какие, на хрен, семь дней, так-растак! — негодовал Стрептоцидов, расхаживая взад и вперед по своей штабной палате и нервной рукой расстегивая ворот больничного халата, накинутого на голое тело.