Бойцы только мрачнели, слушая эти хохлятские посулы, но не поддавались. Один Жирабас не унывал: так отъелся на казенной тушенке, столько жира запас, что худей — не хочу. Даже трусы и те жиром у него пропитались, он их снял и сидит втихаря посасывает.
Наконец и Жирабас отощал. Не выдержал, озверел с голодухи. Однажды средь бела дня, выскочив из кустов, набросился на ехавшего мимо на велосипеде немецкого связиста-очкарика и, отобрав у него велосипед, откусил от колеса кусок покрышки вместе с железным ободом. Потом вытряхнул дрожащего от страха немца из новеньких кожаных ботинок, снял с него портупею и, вернувшись восвояси, — принялся варить себе похлебку.
Побросав технику и оружие, немцы в панике бежали, предоставив хохлам-союзникам самим разбираться с вконец озверевшими, дошедшими до крайней степени дикости братьями-славянами.
Сегодня у хохлов снова веселье. Из занятой ими половины села доносятся до наших передовых дозоров пьяные крики, звуки бандуры и обрывки похабных песенок. Как напьются, снова пойдут дразнить изголодавшихся краснопузых шматами сала, белыми булками с маслом и поливать наши траншеи первачом из установленного на церковной колокольне брандспойта.
Выдержат ли его бойцы это тяжелейшее испытание? Кто его знает?! Должны выдержать. В сброшенном с «кукурузников» вместе с презервативами приказе СРКО «Ни шагу вперед» ясно сказано: «…бойцов и командиров, оказавшихся в окружении, отказавшихся сражаться с врагом до последней капли спирта и сдавшихся в плен наймитам мирового спирткапитала, считать злостными дезертирами и уничтожать на месте всеми подручными средствами, как то: топорами, дрекольями, косами, вилами, бензопилами и т. д. и т. п., а их семьи подвергать аресту и лишать спиртпайка, как семьи предателей спиртолитического отечества, не оправдавших высокое звание советских алкоголиков, строителей светлого наркотического будущего…»
Чопик достает из кармана галифе мятую бумажку с текстом приказа, оторвав кусочек, скручивает козью ножку и закуривает.
— Сколько у нас еще спирта осталось? — спрашивает, снизив голос, у подошедшего из передних порядков Сереги.
— Спирта нет. Есть пятнадцать литров первача, — шепчет тот, опасливо озираясь и наклонившись к самому уху помрачневшего атамана. — Слышь, Чопа, братва тебе черную метку подбросить хочет. Может, ноги делать пора?..
— По фиг! — обрывает краском. — Выдай сегодня всем по сто грамм, а там видно будет…
Оставив растерянного политрука выполнять приказание, он отправляется в госпитальную избу — играть с изнывающими от дизентерии Каляном и Саньком в ежедневного традиционного козла.
Солнце в зените припекает все сильнее, ветерок исчезает без следа, воздух раскаляется и плывет. Кругом только голая, выжженная зноем бескрайняя степь да застывший высоко в небе стервятник высматривает добычу. Тоска…
Прошло еще два дня. Лыжники вконец отощали и обессилели, многие могли теперь передвигаться только ползком. Участились случаи неповиновения командирам. Росло недовольство прозябавшим в бездействии атаманом.
Особенно сильно возмущались лыжники-добровольцы из числа навербованных в спиртармию весной в России хохлов-шабашников.
Обходя в очередной раз позиции, батька заметил Жирабаса, привязывавшего к штыку зеленый платок. Рядом бегал разгоряченный нервно-возбужденный Сергей и, размахивая руками, уговаривал его заискивающе-певучим голосом:
— Жирабас! Товарищ Жирабас! Не поддавайтесь на провокации! Вы же сознательный боец! Вернитесь немедленно, я вам приказываю!..
— Да пошел ты, комиссарская морда! — зло буркнул сирота и, глянув тяжело исподлобья прямо в глаза дрожащему от возбуждения Сергею, повернулся, чтобы уйти.
— Жирик! — стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, Ермаков подступил к бойцу, спеша предотвратить страшное.
— Что здесь происходит? Куда ты собрался?
— Сдаваться иду! — зло процедил тот сквозь зубы и потупил глаза, в которых командир успел прочитать скрытую угрозу. — Жрать хочу — сил нет. А у меня кончилось все!..
— Ладно! — порывшись в кармане, батька подал ненасытному другу плесневелую корочку черного хлеба, найденную накануне в пересохшей выгребной яме. — Держи пока, к ужину что-нибудь найдем для тебя.
Бережно приняв драгоценный кусочек хлеба, Жирик снял со штыка платок и, прочувствованно высморкавшись, поплелся на свое место.
С большим трудом за весь день всем миром смогли собрать для Жирабаса немного съестного: кто дал сухарик размером с ноготок, кто кусочек сахару, выпачканный мазутом. Никто не пожалел последнего, понимали — без Жирабаса всем хана. Хохлы его боятся. Один вид этого русского чудо-богатыря приводит их в трепет. До сих пор их не раздавили только благодаря Жирабасу. Если он уйдет — осмелевшие гайдамаки, упившись первачом, попрут напролом и сметут их одним ударом…
— Нужно делать ноги, — сказал Чопик собравшимся после этого инцидента у него в хате Сереге, Саньку и Каляну. — На Жирабаса надежды нет. Хохлам я не верю. При первом удобном случае сдадут нас с потрохами. Всем вместе отсюда нам не уйти — немцы хоть и разбежались, но самостийщики бдят строго. А небольшими группами просочимся, нечего делать. Вот мы впятером, к примеру…
Предложенный батькой план был единодушно одобрен собравшимися.
В тот же день, ближе к вечеру, доведенные до отчаяния хохлы собрались до громады — решить, что делать дальше.
— Господи, Цариця Небесна, що ж воно таке? — шумели они возмущенно, сойдясь на сходке в разрушенном пустом элеваторе на окраине села. — Яко ж то начальство? Завив, тай подихати нам тут. Нема чого пойисти! Вид води черево пучити. Пощо радянська влада пидмоги ниякий не дае? Сидять соби у Спиртограде, грають, а нам дулю з маслом? Чого ж нам не допомагають? Чого ж пидмоги не шлють? Про себе тильки думають. Вже цилу нидилю сидимо тут як неприкаяни. Нема ни хлеба, ни сала, ни горилки! Мруть люди, як собаки. За що ж терпимо оцийи борошна? За що?..
— Товарищи хохлы! — пытался вразумить отчаявшихся Сергей. — Советская власть испытывает сейчас временные трудности, вызванные начавшимся очередным кризисом перепроизводства капиталистического хозяйства. Мы вынуждены отступать с целью выравнивания линии фронта. Скоро, однако, империалисты выдохнутся, и наши войска погонят их отсюда до самой польской границы и дальше в Германию и Францию. За нами Перфорация. За нами передовой наркозависимый пролетариат всей планеты! Советская спиртолитическая коммуния победит рано или поздно! И советская власть…
— Цилуй свою радянську владу! — оборвали его десятки взбешенных голосов. — Щоб вона здохла!
— Да что вы, товарищи?! — пытался перекричать их помполит. — Послушайте!..
— И слухати не будемо! И не говори ничого, кобиляча срака!.. Так де ж наша мама? Так де ж наш батько? Та хиба ми жити не хочемо? Бидни ми, горе нам! Никому з нас поплакати! Никому посумувати над нами!..
Ночью хохлы всей бригадой ушли к пьянствовавшим на другом конце села самостийщикам. Попытались было захватить штаб, чтобы выдать москалей-комиссаров на расправу гайдамакам, но тех уже и след простыл: узнав о произошедшем на элеваторе собрании и поняв, что ни на Жирабаса, ни на помощь из центра надежды нет, Чопик со товарищи, собрав манатки, с вечера пешком ушел на ближайшую станцию, купил билеты на скорый поезд Москва-Симферополь и отбыл в Крым на соединение с окопавшимися там остатками Экспедиционного украинского корпуса генерала Кочергина.
В вагоне-ресторане гуляли весь день с утра до вечера: украденных на станции у зазевавшихся буржуев из портмоне и чемоданов гривен и долларов хватило и на борщ со свининой, и на хлеб с маслом и салом, и на кофе со сливками, и на ананасы в шампанском…
Дым стоял коромыслом, орала музыка, звенели бокалы, плясали на столах поддатые официантки. По составу густым хмельным облаком разливался тяжелый запах сивухи. Через полчаса весь поезд уже знал, что развлекаются веселые моряки тралового флота, следующие на отдых в захваченный красными Крым.
