Воодушевленные его страстным призывом, многие начали останавливаться и надевать лыжи, готовясь к контратаке. Но в этот самый момент слева и справа затрещали кусты, и из леса с криками «Москаляку на гиляку!» с трезубцами наперевес выскочили, разя перегаром толпы разъяренных чернобыльских гайдамаков, принявшихся избивать направо и налево растерявшихся лыжников. Те не смогли оказать им никакого сопротивления: подошедшее с поля ядовитое сивушное облако накрыло их, окутав со всех сторон, сотнями валя с ног, даже самых крепких из них.

Началась паника. Бросая лыжи, копья и палицы, бойцы кинулись врассыпную, спасаясь от наседавших отовсюду врагов.

Поняв, что все кончено, Чопик оставил свои бесполезные увещевания и вместе со всеми пустился наутек, на ходу скидывая фуфайку и неловкие ватные штаны.

***

Ближе к обеду в желудке начинаются колики и голодное утробное урчание не дает думать ни о чем, кроме еды. Чувствуя приближение мучительных желудочно-кишечных спазмов, Чопик тщетно пытается отвлечься от вызванных двухнедельной жестокой голодовкой мрачных мыслей, углубившись в разгадывание кроссворда.

Усталый взгляд лихорадочно блестящих глаз рассеянно скользит по черным измятым строчкам: «Не палка, а стоит; не гриб, а в шляпе, не кран, а течет…» — три буквы… «Из органов, а не мент; пахнет, а не цветок; не тонет, а не моряк…» — пять букв.

«Что такое? А хрен его знает!» Мысли не идут. Он откладывает газету и отворачивается к стене.

— Та що ж вона за радянська влада, коли не може ничого для нас зробити? — ворчит себе под нос старая дородная хохлячка — хозяйка дома, раздавшаяся, как матерая рыжая кошка, с огромными отвисшими блинами под кофтой вместо грудей.

— Що ж воно таке за спиртолитическое начальство — пойисти ничого не може дати? — ворчит она, хлопоча внизу с пустыми чугунками в руках.

— Яке ж це начальство? Ни хлиба, ни горилки, ни сала, одне засмучення… Та нехай ця влада здохне! Обдурили нас всих обицянками, з ума свели и бросили, щоб йим повилазило! Сами втекли, а нас кинули. Сидимо тут голи, боси и пойисти немае ничого!..

Ермаков не слушает нудного бабкиного ворчания, слезает с лежанки и выходит из хаты на двор. На дворе мертвая тишина. Не кудахчут куры, не мычат коровы, не блеют беспокойные овцы, не хрюкают самодовольные свиньи. Даже птицы не щебечут. Только ветер гуляет среди покосившихся со сгнившими дощатыми крышами сараев, шелестит пожухлой листвой сникших под испепеляющим июльским зноем кустов.

Все, что можно было съесть, — съедено бойцами еще на прошлой неделе. Во всей станице не осталось ничего мало-мальски съедобного. В пищу употреблена уже последняя кирзовая подошва, и люди в отряде пухнут с голодухи.

И угораздило же застрять в этой дыре! Если б не остановились здесь на ночлег да не запили, дорвавшись до здешних богатых запасов халявного первача, то валялись бы сейчас на крымских пляжах и пили просроченное пиво, наслаждаясь прелестями тамошних, как говорят, очень дешевых и весьма доступных малолетних проституток.

Э-эх… Тяжело вздыхая, комвзвода спускается в прорытую под плетнем траншею и пригнувшись пробирается к передовой.

На переднем крае сейчас затишье. Хохлы изредка постреливают, особенно по ночам, когда напьются, но лезть на рожон не спешат: знают, что у «краснопузых жратвы нэма», выжидают, когда те сами околеют.

Бойцы сидят в окопах мрачные, злые. Голые по пояс, черные от загара, с отросшими на заострившихся скулах бородами, кожа да кости. Смотрят на него недобро, исподлобья, провожают ненавидящими голодными взглядами.

А ведь он спас этих людей, вывел их из-под удара американо-украинцев там, на польской границе, после беспорядочного ночного бегства, собрал их вместе, дал им надежду на спасение. И вот они уже ненавидят его и готовы от отчаяния разорвать на куски и сожрать на месте со всеми потрохами.

Когда на другой день после вступления американцев в войну остатки лыжной бригады, оторвавшись наконец от преследовавших их всю ночь объединенных украинско-натовских миротворческих банд, вышли к станции Раздолбаевка, выяснилось, что штаб бригады еще накануне отбыл оттуда во главе с командующим, скрывшись в неизвестном направлении, и на полторы тысячи безоружных, смертельно напуганных алкашей нет ни одного командира, способного принять на себя командование войсками.

Чопик с друзьями, сообразив, что дело дрянь, собрал уже манатки и хотел пуститься в бега, но на общем совете бригады его, как отличившегося во вчерашней мясорубке краскома, единогласно избрали атаманом сводного лыжно-спортивного отряда, и мысль о бегстве пришлось оставить.

Наведя во вверенных ему частях некоторое подобие порядка, новоиспеченный атаман двинулся в направлении на юго-восток, стремясь выйти к Херсону до того, как мощные танковые клинья противника, обойдя их с флангов, сомкнутся где-то у Николаева, отрезав все пути за Днепр, в спасительные, надежно защищенные перекопскими укреплениями крымские степи.

Дороги были забиты оступающими спиртармейскими частями, толпами обезумевших с похмела беженцев, совспиртработников и спекулянтов-комивояжеров. Всюду царил хаос, все были объяты ужасом. Повальное пьянство, грабежи и изнасилования, пьяные драки и подпольный тотализатор стали обычным явлением.

В воздухе безраздельно господствовала американская авиация, безнаказанно забрасывавшая копошащихся на земле людей пакетами с гуманитарной помощью.

Только на четвертые сутки, после тяжелых арьергардных боев, смертельно уставшие и пьяные в стельку лыжники добрались до Кривого Рога. Узнав, что Молдавия капитулировала, Киев сдан американцам тамошними комитетчиками, что вспыхнувшее в Гамбурге еврейское спиртолитическое восстание подавлено и восставшие утоплены в море разлившегося по улицам шнапса, а японцы ускоренным маршем движутся к Новосимбирску, Чопик с оставшейся под его командой сотней самых стойких наркозависимых товарищей решил во что бы то ни стало прорываться за Днепр через уже занятый натовцами Николаев и Херсон.

На ночь остановились в попавшемся на пути украинском хуторе. До утра гуляли с тамошними хохлами-алкоголиками, пропивая остатки боеприпасов и снаряжения. Здесь их и настигли поутру гайдамаки-самостийщики и немецкие мотоциклисты — участники ралли Париж-Триполи-Кейптаун.

Окружили со всех сторон, вежливо предложили сдаться. Батька ответил отказом: «Русские пока не протрезвеют — не сдаются».

Хохлы обиделись, пошли на штурм. Их отбили, закидав пустыми чекушками. Началась блокада. Первые несколько дней бойцы храбро отражали все атаки противника, делали частые вылазки, взяли человек триста пленных и даже сбили из рогатки немецкий разведывательный дельтаплан-беспилотник.

Но вскоре в станице кончились все запасы продовольствия и спиртного; жители в спешке покинули свои дома, уводя с собой оставшуюся еще не дорезанной домашнюю живность, увозя самогон и компоненты для его приготовления. К исходу недели начался голод. Оставшись без сала и самогона, бойцы пили торморзную жидкость и ацетон, переловили в селе всех ворон и воробьев, пробовали есть мухоморы и кузнечиков…

Пленных пришлось отпустить — разделать их на котлеты вместо говядины не решились. Пробовали несколько раз вырваться из окружения, но немцы отбрасывали их назад. Со сбитого немецкого дельтаплана сняли рацию и, отремонтировав, сумели связаться со штабом фронта, разместившимся в Самаре. Генерал Ненашев обещал помочь. Помощи ждали несколько дней, но вместо хлеба и водки прилетевшие с севера «кукурузники» сбросили только несколько ящиков с порнографическими журналами, резиновыми бабами и десять тысяч дырявых бэушных презервативов.

Весь отряд отчаянно мастурбировал. Немцы через громкоговоритель предлагали каждый день с утра до вечера: «Русиш шнапсен зольдатен! Стафайтесь! Ви окружены. Сопротифление бесполезно…»

Хохлы, нажравшись браги, подбирались к переднему краю и кричали, смеясь и улюлюкая: «Гей, москали! Идить до нас! У нас грошей — хоч купайся, и сало, и горилка, и все е, як в Грецийи! Кидай гвинтивки, и до нас в полон. Будемо вас усих кашею и салом частувати! И дивок дамо, и насиння, и всього…»