Весь взвод гоготал до слез, держась за животы, когда неожиданно с запада рявкнули разом замаскированные в лесу заграничные батареи и, со свистом разрывая воздух, прилетели с той стороны первые снаряды; ударившись в землю, подняли вверх черные причудливые столбы, обдали вонючим сладковатым запахом сгоревшего аммонала.
Раздалась команда «К бою!». Пьяные в зюзю спиртармейцы бросились по местам. Вслед за первыми снарядами прилетели новые, грохот разрывов заглушил все остальные звуки, сотни и тысячи взрывов встали в одночасье сплошной стеной, загородив от припавших к прицелам бойцов горизонт. Мерный гул моторов примешался к грохоту орудийной пальбы; с неба, словно затянутого грозовыми тучами, на головы растерянных лыжников со свистом полетели тяжелые бомбы.
Со стороны украинских окопов донесся рев дизелей, лязг гусениц, крики «Геть!» — и, едва рассеялся дым, взору недоумевавших москалей предстала грандиозная картина: впереди, по изрытому воронками, стянутому колючей проволокой, перепаханному снарядами полю вдоль горизонта, от края и до края, густой сплошной стеной, урча и фыркая солярным дымом и стреляя на ходу из всех орудий, медленно и неотвратимо надвигалась на неглубокие москальские окопчики жуткая и величественная армада стальных бронированных чудовищ. Танки шли борт к борту, усеянные изготовившимися к бою пьяными десантниками в оранжевых кепочках, выкрикивавшими что-то зло и весело и размахивавшими желто-голубыми украинскими и звездно-полосатыми американскими флажками.
— Ух, мать-перемать! Сколько же их тут! — возбужденно пробасил Сергей, в бинокль разглядывая приближающиеся огнедышащей лавиной танки с белыми пятиконечными звездами на броне. — Никак, американцы в войну вступили, теперь не отвертимся!
— Давай быстро за рацией и в штаб звони — чего там у них делается! — рявкнул на него Чопик, отбирая бинокль и жадно приникая к окулярам:
— Ни хрена себе!.. Во дела-а! Откель их столько понаехало?!.
Убежавший за рацией Колесов вернулся ни с чем.
— Нету рации, Чопа! — крикнул он, прыгая на дно окопа, рядом с комвзвода.
— Не Чопа, а товарищ взводный, — сухо одернул его Ермаков. — Почему нет? Снарядом разбило?
— Да не, пропили мы ее, на прошлой неделе еще, как в Бардаковичах стояли, все ведь тогда пропили: и рацию, и валенки, и солнцезащитные очки, и…
— Сам знаю, — признался Чопик.
Он был вне себя от ярости и собирался уже отчитать Серегу за разгильдяйство, когда выскочивший на бруствер окопа обезумевший от страха Санек перекошенным ртом заорал что было мочи, брызгая слюной и дико вращая глазами:
— Ой, братцы! Погибаем! Продали нас начальники, пропили с потрохами и бросили? Американцы идут, всех побьют, к чертовой матери! Пропадем ни за грош! Текай, ребяты, отседова, кто может!..
Мощный резкий удар в нос грубо оборвал на полуслове его истерическую тираду. Обливаясь кровью, ординарец свалился в траншею и разразился громкими рыданиями.
— Ты че орешь, падла? — зашипел ему в самое ухо командир. — Совсем сдурел?! Панику, гад, наводишь! Пристрелю как собаку!
И отвернувшись от него, грозно прикрикнул на вжавшихся под огнем в землю товарищей:
— Серый, Калян, быстро к спиртовозам! Все берите, сколько есть, и назад быстро!
Решение родилось мгновенно: спирт из подогнанных к переднему краю дежурных спиртовозов был разлит перед окопами узкой полосой вдоль всего расположения лыжной бригады и подожжен зажигательными пулями под носом у подошедшего вплотную противника.
Выросшая из земли стена огня заставила железную армаду остановиться и отступить назад, чтобы не сгореть заживо в пламени хмельного пожара.
Воспользовавшись заминкой, Чопик послал пришедшего в себя Санька к стоявшим во второй линии обороны шабашникам-ассенизаторам из Кременчуга с просьбой о помощи.
Когда, потушив пожар, американо-хохлятская орда с криками «Пер-ва-ча!» и «Ю-эс-эй!» ринулась вперед, подоспевший вовремя ассенизационный батальон встретил ее огнем изо всех своих брандспойтов и в считаные минуты завалил вражеские танки дерьмом по самые башни, так что они не могли больше сдвинуться с места ни вперед ни назад.
Вражескую пехоту, пытавшуюся разгребать эти завалы, Серега расстреливал в упор из своего ДШК, а Жирабас забрасывал огромными каменными глыбами и вырванными с корнем из земли вековыми деревьями.
Весь день с невероятным напряжением сил лыжники под руководством бесстрашного краскомспирта отбивали бесчисленные атаки врага.
Озлобленные таким упорным сопротивлением, американцы каждые полчаса подвергали позиции «проклятых русских» массированной бомбардировке с воздуха и жестокому артобстрелу, следом за которыми следовала очередная атака.
Но каждый раз лыжники встречали их ураганным огнем, заставляя с потерями откатываться назад.
Ближе к ночи прибыл запыхавшийся самокатчик из штаба армии и сообщил, что сегодня утром Америка объявила о посылке на Украину своего стотысячного миротворческого контингента по борьбе с международным алкоголизмом и поддержанию безалкогольного мира в регионе. Заканчивалась переданная командованием депеша словами: «В боестолкновения не вступать, драпать куда глаза глядят, сдаваться в плен без разговоров при первой возможности…»
— Дело дрянь, — сказал Чопик собравшимся вокруг него бойцам, когда самокатчик уехал!
— Америка вступила в войну, не видать нам Парижу как своих ушей. Прощайте парижские путаны, прощай кабаре и дармовая конина!.. Бежать сейчас нельзя: побежим — догонят и всех покрошат в мелкий винегрет. Будем держаться, пока спирт не выйдет. Завтра с утречка все узнаем в подробностях и — как получим приказ — начнем организованный отход для выравнивания линии фронта.
— Не хотим здеся помирать! — загудели взволнованно утомленные боем лыжники.
— В Киев давай, до штабу! Бросили нас тута, а сами в кусты, эх, вояки, ети их мать!..
— Тихо, братцы! — строго оборвал краском. — Нечего теперь базар разводить — утро вечера мудреней. Завтра все точно узнаем что к чему, тогда и митингуйте скока влезет, до посинения…
Недовольно ворча, бойцы разбрелись по своим местам снимать дневной стресс порцией вечернего свежего первача. Усталый комвзвода отправился на КП выяснить причину наступившего затишья и подкрепить силы стаканом-другим. Было уже далеко за полночь, когда попойка в командирском блиндаже была прервана раздавшимся откуда-то с передовой громким нервическим криком: «Газы-ы-ы!»
Выскочив наверх, друзья бросились в ту сторону, откуда доносился этот истошный вопль. Навстречу им толпами бежали пьяные в стельку лыжники.
— Что такое? Что случилось?! — спрашивал Чопик пробегавших мимо бойцов.
— Газы! — крикнул кто-то на бегу не оборачиваясь. — Хохлы газы пустили, мочи нет: в носу щиплет, в горле режет, в ушах звенит, в глазах круги, рожи у всех красные и языки синие… Мрут ребята как мухи, все тут сгинем, беги, братцы, куда глаза глядят!..
Ермаков пригяделся повнимательнее: с американской стороны ветром гнало над полем большое бело-розовое облако. Это хохлы, разведя огромные костры и вскипятив на них большие чаны с крепчайшей двухнедельной брагой, с помощью вентиляторов направили образовавшиеся едкие сивушные пары на позиции ничего не подозревавших пьяных москалей.
Он почувствовал легкое головокружение и першение в горле.
— Назад! — крикнул решительно. — Надеть марлевые повязки!
Но его не слушали: впереди, пробираясь по колено в дерьме среди сотен корчившихся на земле отравленных сивушными парами спиртармейцев, облаченные в противогазы, молча надвигались на него густые цепи американских коммандос.
«Наверное, мятных леденцов обожрались, наркоманы хреновы, — подумал взводный. — Теперь их палкой не уколотишь, гадов проклятых». А вслух крикнул громко и отчаянно:
— Братцы, возьмем в штыки эту буржуйскую сволочь! Покажем проклятым наймитам капитала, почем литр спирта! Алкаши мы, в конце концов, или где?!
