Залихватски орали хором десятки голосов, подхватывая задорно и весело знакомый припев, и тут же, перескочив с одного на другое, начинали хулиганское:
— Поза гаем, гаем,
Штаны поскидаем,
А дивчата спиднычки,
Мы провирым дирочки…
Усадив гостей у костра, ликвидаторы принялись угощать их домашним салом и первачом.
— Пийте, пийте, хлопци! — уговаривал Микола, щедрой рукой подливая горилку в стаканы раскрасневшимся от спирта лыжникам.
— Для хороших людей ничого не шкода! Русский з украинцем — брати навик! Чи не так?
— Верно! — подтвердил Чопик, жадно обсасывая любезно подсунутую ему шкурку от сала. — А вы, Микола, ваще сами-то откуда, как к нам попали?
— Да мы как откуда? — принялся объяснять украинец, переходя с мовы на чистый русский. — Кто с Киева, кто с Луганска, кто с Керчи, кто с Запорожья. Мы, вишь, ветераны. Аварию ликвидировали на этой вот самой ЧАЭС, в восемьдесят шестом году. Что тут было — страх! Все горит, с реактора дым столбом. Деревья все черные стоят, птицы, звери сдохли все. Кругом радиация — жуть. Мы на вторую неделю приехали. Кто шофер, кто вертолетчик, кто бульдозерист-экскаваторщик, саркофаг строили, четвертый энергоблок бетоном заливали, реактор свинцом глушили, облучились — жуть. Кто пять, кто десять, а кто и пятьдесят смертельных доз получил. Пожарные, которые до нас были, пожар тушили в реакторе, те все за несколько дней померли. А мы ничего, живы остались. Только работать не можем. Кто ослеп, кто оглох, у кого лейкемия, у кого рак желудка или цирроз. Полная, в общем, инвалидность. А кому инвалиды нужны со своими проблемами? Никому. Союз развалился. Сначала нам хоть пенсию платили, как ликвидаторам, — повышенную, да льготы дали — бесплатный проезд, спирт по карточкам, квартплата сниженная, каждый год путевки в санаторий… А потом на Украине развалилось все… Заводы встали, цены растут. Пенсии нам убавили, льготы отняли — денег, говорят, в бюджете нема. Мы протестовать. Митинги, пикеты, голодовка. А нас дубинками да «Черемухой», отступились, в общем.
А как у вас революция началась, тут и наши комуняки головы подняли. Ну и до нас пришли: вы, говорят, как от прежнего режима пострадавшие, то вам Сам Бог велел. Зараз с нами на войну пийдемо. Буржуев-кровососов и эксплуататоров воевать, щоб им повылазило! А как победим — будет у нас радяньска власть. Усе наше, народное. И горилка, и сало, и гроши, яки паны себе сховалы от нас. И бабы, бають, все общие! Одно слово — обчежития. А вам и пенсия, и льготы, и путевки, и похороны с оркестром — все будет.
Мы с мужиками подумали-подумали, да и согласились. Все одно деваться некуда. Чем от радиации подыхать, уж лучше хоть немного по-человечески пожить, пока время такое. Не помню, кто-то сказал: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» Так это про нас.
Микола замолчал, задумавшись о чем-то своем и глядя куда-то в сторону.
— Ой, лишенько мени! — раздался неожиданно чей-то истерический, душераздирающий вопль.
Чопик даже вздрогнул от неожиданности и обернулся туда, откуда доносился этот отчаянный крик. Возле соседнего костра, катаясь по земле и вертясь волчком, бился в судорогах человек. Лицо его, синее от напряжения, было ужасно. Вылезшие из орбит глаза вращались с невероятной быстротой, из перекошенного рта текла белая густая пена. Скрежеща зубами и задыхаясь, он метался из стороны в сторону, разрывая одежду на груди и отбрыкиваясь ногами от пытавшихся утихомирить его товарищей.
— Ой, лишенько мени! — голосил он по-бабьи, обливаясь горючими слезами и пуская сопли из носа. — Немае у мене ни батька, ни матери, ни ридни, ни батькивщини, ни дружини, ни дитей! Одна тильки горилка з цибулею, та сало улюблене мое, так ридна радянська горилчана влада!.. Подайте, хто скильки може, герою-ликвидатору!
— Припадочний, — объяснил Микола недоумевавшему собеседнику. — Дружина у нього дитинку народила двоголового и з трьома ногами. Ну и з горя взяла та й повисилася. А дитинка помер. Вин и звихнувся. Тепер як напьеться, так дичавие, на життя жалиеться. Слухай, — он с интересом взглянул на Чопика, — а ось правду кажуть, що комунисти в Бога тепер вирують? И звидки в Перфорации Спирталитичная партия взялася? У нас хлопци кажуть, що в Китаи их Губанов народив в лабораториях та на Украйну через Перфорацию наслав. А яки говорять, ниби вони прийшли всю горилку у нас видибрати и сало, щоб москалив нагодувати, брешуть, напевно?
— Брешут, — согласился Ермаков, — врут, сволочи. Никто никого нигде не клонировал. Я вот член СПХП, сам с Вологды. Вот этот — Серега, с Питера. Жирабас с Мосхвы — в Воркуте вырос. Все свои, русские. Сами до всего додумались, сами в революцию пришли, сами в партию вступили. И сала вашего никто отбирать не станет. Ешьте на здоровье! Это все контры придумали, чтобы нас с хохлами поссорить. Горилкой, конечно, придется поделиться. В Перфорации со спиртом шибко плохо. Рабочие и крестьяне пухнут без спирта — экономическая блокада, разруха, сам понимаешь. Но это, думаю, тоже ненадолго. Как только до Италии доберемся, до Франции, до Испании — сразу легче станет. Там вина — хоть залейся. Всем хватит — и Перфорации, и Украине, и Молдавии с Белоруссией. Винно-водочное изобилие придет и пьяный беспредел. А в церковь коммунистам теперь можно ходить, как любым другим гражданам. И поститься, и причащаться, и исповедоваться. Даже у председателя ЦК СПХП товарища Губанова — знаешь его? — есть свой духовник, и он каждую неделю его посещает и исповедуется ему. Вот так! А ты говоришь — «отобрать»! Нет, брат, шалишь! Сами у себя ничего своего отбирать не станем и другим не дадим — пусть тока сунутся — враз грабли поотрываем!
— Ну добре, коли так! — согласился чернобылец, наливая в протянутый собутыльником котелок новую порцию горячительного. — Заспокойив, спасиби! Давайте тепер, братци, випьемо за чергову ричницю чорнобильськой катастрофи, за наших товаришив, яки загинули у вири атомного пожежи, за геройив, яки виддали свойи життя заради порятунку всього людства вид жахив ядерной зими и проникаючой радиацийи!
Все присутствующие встали на ноги и, выпив свою горилку, хором запели «Чернобыльский набат»:
— Братцы, ненадолго поднимитесь!
Чуете, слышите, фонит и тут и там!..
Многие плакали. Некоторые падали в обморок. Большинство глушило эмоции при помощи дополнительных доз сорокаградусного анестезина… В этот день, 26 апреля, в очередную годовщину аварии на Чернобыльской АЭС, части 6-й спиртармии завершили операцию по ликвидации Чернобыльской группы войск Центральной рады. Упившиеся на поминках лыжники и ликвидаторы не сумели захватить четвертый энергоблок, и генерал Простоквашин ввел в дело свой сверхсекретный резерв: ударно-штурмовой полк «Гей-славяне» отдельной Голубой дивизии. Повылазив из доставивших их на место оранжевых школьных автобусов и выстроившись в длинные цепи, геи пошли на приступ.
Веселые, напомаженные, с завитыми волосами, в разноцветных маечках, джинсовых шортиках на подтяжках, в трогательно-белых носочках, с голубыми, желтыми, зелеными шариками и большими красивыми букетами цветов в руках, они бесстрашно устремились навстречу смертельной опасности, громко насвистывая на свистульках и приветливо улыбаясь в недоумении и растерянности глядевшим на них во все глаза неприятелям.
Оборонявшие саркофаг отряд пенсионеров-ветеранов дивизии СС «Галичина» из Ивано-Франковска и рота украинских попов-раскольников, не выдержав произведенной перед ними педерастической демонстрации, в полном составе сдались в плен. Несколько пенсионеров были немедленно госпитализированы с инфарктом миокарда — сердце просто не выдержало такого непривычного для воспитанных в консервативном духе ветеранов-фашистов аморального зрелища.
