— Хлопци! Ну, вистачить вже балувати! Погралися и буде! Здавайтеся, хлопци! Не треба стриляти! Ви оточени! Опир марний! Ваши начальники вас кинули и втекли. Навищо вам виддуватися за них? Виходьте, здавайтеся! Все одно вас побъем! Здавайтеся! А?!.

— Байкеры не сдаются! — отвечали ему из ангара и били по окнам длинными прицельными очередями. — Хрен тебе!

— Ну, хлопци, ну що ж ви? Я не знаю! Ну не переживайте так! Здавайтеся, гади, нето гирше буде!

— Легавый волка не возьмет! — отвечали ему зло и насмешливо пьяные, хриплые голоса.

И снова крестили ликвидаторов пулеметными очередями. Лежавший с товарищами неподалеку в грязной подзаборной канаве Чопик внимательно наблюдал за происходившим через щель между досками. Внимание его привлекла большая, сделанная красной краской хищным готическим шрифтом надпись над воротами ангара: «BAYCERHAUS» и намалеванная под ней эмблема в виде черепа в рогатой немецкой каске с аббревиатурой «КАРБОФОС» под скрещенными шприцем и фаллоимитатором.

— Старые знакомые! — усмехнулся он, услышав пьяно-хвастливое «байкеры не сдаются», и, ткнув в бок лежавшего рядом в обнимку с поллитрой Санька, добавил сухо: — Слышь, Саня, это ж наши курские байки! Вон куда их занесло, бедолаг! Пойду покалякаю.

Пробравшись по дну канавы к занятому инвалидами корпусу, он без объяснений взял у командира мегафон и, подойдя к окну, прохрипел, перекрывая грохот пулеметной пальбы: — Эй, мужики! Слушай меня внимательно!

— Это хто там гавкает? — прервал его грубый, пропитой баритон. — Че нать?

— С вами говорит, а не гавкает славный спиртолитический герой, гроза полей и огородов, беззаветный борец за пьяное счастье всех центрально-черноземных алкашей, атаман батька Чопик. Помните меня?

Слова его возымели немедленное действие на обороняющихся. Стрельба прекратилась. Из бойниц высунулось несколько пьяных рож, с любопытством разглядывавших вставшего в окне во весь рост батьку.

— Чопик, ты, что ли? — послышались удивленные возгласы. — Точно, пацаны! Чопик здесь…

— Вижу, что помните! — довольный произведенным эффектом, продолжал Ермаков. — Раз помните, значит, не забыли, как я вас под Курском колотил и какой у меня с вами консенсус. Вот что я вам скажу, засранцы. Даю на все про все пять минут. Выходите по одному на улицу, ножи и волыны на землю, грабли в гору! Шаг влево, шаг вправо — считаю за побег, прыжок на месте — провокацией, стреляю без предупреждения! Ввиду особой опасности вашей банды имею право живыми вас не брать. Кто сдастся — гарантирую жизнь! Не хотите — будем вас штурмовать. Но предупреждаю: еще один выстрел, и через пять минут те из вас, кто останутся в живых, позавидуют мертвым! Вы меня знаете!

— Дай подумать! — крикнул кто-то, высовываясь из бойницы под самой крышей. — Дело-то серьезное!

— Нечего думать, выходи по одному! — резко оборвал бывший атаман. — Время пошло!

— Ладно, сдаемся! — отозвался хриплый зычный голос. — А за базар ответишь?!

— Я свой базар держу! — ответил Чопик ободряюще. — Выходи, не боись!

Ворота ангара распахнулись, и обороняющиеся начали выходить по одному, складывая свои шмайсеры в кучу. Грязные, оборванные, в драных, вытертых до дыр кожанках, в засаленных банданах и ботинках без шнурков, с оторванными подошвами, они выглядели жалкими и забавными.

— Где кони-то ваши? — спросил батька, подходя к выстроившимся для обыска пленникам. — Куда коней дели?

— Нет коней! — отвечал ему молодой голый по пояс бородатый детина с гнилозубой прокуренной ухмылкой на загорелом прыщавом лице. — Хохлы отобрали на нужды контрреволюции.

— Эк вас жизнь довела! — сочувственно хмыкнул Чопик. — Горбатый где?

— Там, внутри, — кивнул молодой в сторону открытых ворот.

— Один?

— Не, попы с ним.

— Какие попы?

— Да хрен его знает, католики какие-то, добровольцы. С нами вместе стояли.

Емаков решительно подошел к воротам, крикнул, заглядывая вовнутрь: — А теперь Горбатый! Горбатый! И остальные, кто есть! Это всех касается!..

Держась руками за стену, на двор из душной, вонючей темноты ангара, щуря на солнце стеклянные, глупые глаза и прихрамывая на замурованную в гипс ногу, вышел сутулый, черный не то от загара, не то от грязи, с изуродованным большим косым шрамом лицом человек. Чопик узнал в нем своего бывшего соперника.

— Здорово, Горбатый! — приветливо бросил он старому знакомцу, протягивая руку. — Ну что? Снова моя взяла! Говорил тебе — встретимся еще!

Не глядя на атамана и не отвечая на его насмешливое приветствие, Горбатый прошел мимо и встал в общую байковскую очередь. Помкомвзвода посмотрел на него с недоумением.

— Да обдолбанный он, не видит ни хрена и не слышит, — пояснил молодой байк, — нога болит, вот он и повадился ширяться. Опять передоз поймал, наверное.

Ермаков только плечами пожал. Следом за байками из ангара выходили какие-то люди в рясах с вышитыми бисером крестами, в смешных черных шапочках на головах. Глазки их бегали, руки, сжимавшие маленькие карманные Библии и четки, тряслись, по остреньким, хитрым мордочкам пробегала нервная судорога.

— Хто таки? — подскочил к ним командир чернобыльцев. — Хто головний? Документа!

Он вырвал у вышедшего из толпы высокого молодого холеного священника поданные им паспорта и удостоверения. Пробежав глазами по строчкам, с отвращением отбросил документы, словно боясь испачкаться, сказал, мрачнея, окружавшим «попов» спиртармейцам:

— Це зведений загин польських адвентистив-сепаратистив и американських миссионерив-педофилив. Прибули сюди для розтлиння невинних дитячих душ, сволочи!

Спиртармейцы зашумели возмущенно, на помертвевших от страха «святош» посыпались со всех сторон удары и отборные матерные ругательства.

— Ось що, хлопци! — сказал посуровевший чернобыльский краском. — Педофилам и сепаратистам не мисце на наший земли! Моя б воля — так и пид землю б их не пустив. Так ладно уж, з очей геть — з серця геть! Давай, хлопци, як серце велить, як совисть пидказуе!

И отошел в сторону, предоставив бойцам самим разбираться с извращенцами.

— А спритно ти, браток, з цими, з карбофосами!.. — дружески похлопал он по плечу присевшего покурить на валявшихся у стены ангара старых покрышках Чопика.

— Знаешь, що чи их, або так просто на понт взяв?

— Да, старые знакомые! — лениво отозвался лыжник, отдавая собеседнику его мегафон. — С Курска еще, с прошлого лета знаемся. Били мы их как хотели! В пух и прах! В черта и в бога душу мать! Вот и боятся теперь.

— Ну ти молодец! — похвалил его краском, пожимая руку. — Поважаю! Давай знайомитися. Мене Миколою кликати!

— А меня Чопиком звать.

— Пийдемо поки за знайомство! — предложил Микола. — У нас горилка е, сало, трохи, правда. Видпочинемо, сил наберемося, а потим и знову в бий. До вечора впоратися повинни. А то начальство шибко переживае.

Подозвав топтавшихся в сторонке товарищей, батька со своим новым знакомым отправился в гости к ликвидаторам. В занятом ими дворе какого-то ремонтного цеха было шумно и весело. Кругом горели костры, жарились подвешенные на вертелах верблюжьи туши, дымились импровизированные мангалы с шашлыками из зебрятины. Пахло спиртом и самогоном. Сновали с полными котелками поддатые хохлы, звенела гармошка. Кто-то пьяный вдупель выводил старательно, едва ворочая языком:

Повэрнулся из Москвы я до дому вчора,

Працював на москалив будував забора.

Довго в дома я ни був, ничого не знаю,

Купу грошей заробив, зараз погуляю.

Пью, пью, пью горилку як оту водичку

На сегодня я забуду про свою Маричку.

Ни що мэнэ ни цикавить, я соби гуляю,

Повну чарку випиваю, до дивок моргаю…