— Ну и кто, по-твоему, победит? На чьей стороне объективные предпосылки?

— Не знаю. В конечном итоге победа за нами. Потому что за нами правда. А теперь? — Ермаков пожал плечами. — Теперь что-то мне не все понятно насчет пяти предпосылок. Всякое может быть. Но верить в победу нужно в любом случае. Без нее, без веры, не победить! Я так думаю: если боишься последствий — лучше не начинай. Когда дерешься и думаешь о том, как завтра пойдешь в школу с фингалами, то знай сразу: пойдешь не тока с фонарями, но и без зубов — вышибут! Драться надо, братишка, драться до конца, не отступая и не оглядываясь, тогда и победа придет!

— Слышь, мужики! — вмешался в разговор сидевший до сих пор молча на краю скамейки Калян. — А я вот слыхал, что кто много книжек читает, у тех потом член плохо стоит от мозгового переутомления.

— Ну, ожил наконец! — весело осклабился политрук, приветливо похлопывая заулыбавшегося Каляна по плечу. — А я слыхал, что у тех, кто совсем не читает и без резинки баб трахает, у тех он вообще отваливается вместе с носом и ушами, к чертовой матери!

— Ну вы, блин, даете! — крякнул от удивления подошедший стрельнуть табачку вместе с Жирабасом Санек. — Кто чужой послушает, ну, скажет, и идиоты, в натуре. Не, серьезно!..

Вся компания не сговариваясь прыснула от смеха, и громкий хохот, разрезая промозглую ночную хмурь, покатился далеко окрест, гулким эхом отзываясь в мрачных лабиринтах мертвых, пустых многоэтажек.

***

Чернобыль оказался крепким орешком для брошенных против него спиртармейских частей. Оборонявшие станцию украинские националисты заранее позаботились об укреплении своих позиций и подступов к ним. Десятки рядов электрифицированной колючей проволоки и деревянного частокола, глубокие рвы, сотни ям-ловушек и минные поля надежно защищали их от нападений противника. Артиллерийский обстрел ЧАЭС существенных результатов не дал. От бетонных многометровой толщины стен покрывавшего четвертый энергоблок саркофага брошенные трофейными украинскими катапультами огромные гранитные глыбы отскакивали, как горох, не причиняя им ни малейшего вреда.

Дубакян просил помощи в штабе фронта, говоря, что для разрушения долговременных вражеских укреплений нужна, хотя бы пара «градов» или «ураганов», но ему отвечали, что, по данным Спиртометцентра, в ближайшее время ни града, ни урагана в данном районе не предвидится, и он отступился. Поняв, что с наскока ЧАЭС не взять, спиртармейцы перешли к планомерной осаде, беспробудно пьянствуя и проводя ежедневные лобовые психические атаки с целью деморализовать упрямых хохлов и принудить их к сдаче. Но те в свою очередь, располагая большими запасами сала и горилки, только посмеивались над жалкими потугами осаждающих.

По прошествии нескольких дней у красных закончились спирт и продовольствие. Снабжение запаздывало, и бойцы страдали от алкогольного голодания, но поступивший сверху приказ строжайше запрещал им конфискацию спиртного у местного населения во избежание возможных неприятных эксцессов и международного скандала.

Сегодня опухшие, небритые, практически безоружные лыжники уже восемь раз ходили в психические атаки. Ходили с музыкой, с флагами и транспарантами. Ходили и под гимн СПХП, и под «Калинку-малинку», и под Траурный марш Шопена, но все было напрасно. Хохлы и не думали сдаваться.

Воспользовавшись минутой затишья, Чопик с Саньком отправились в расположение обосновавшегося неподалеку взвода евреев-виолончелистов из группы музыкального сопровождения бригады. У насильно мобилизованных в армию, непьющих и некурящих, заботившихся о своем здоровье евреев всегда можно было разжиться небольшим количеством водки или табаку, холостых патронов, рваных презервативов, просроченной тушенки и даже наркотиков. Мучимые товарным дефицитом, спиртармейцы охотно обращались за помощью к ловким еврейским спекулянтам, превращая их вынужденное пребывание на фронте в весьма доходный бизнес.

Теперь в кармане у помкомвзвода лежал набор украденных где-то Саньком бэушных гитарных струн, которые они рассчитывали с большой для себя выгодой обменять у торгашей на несколько пачек ставшей остро дефицитной в последнее время махорки. С трудом пробравшись по залитому грязью, заваленному дерьмом и телами умерших от передоза бойцов-наркоманов ходу сообщения, друзья остановились у входа в еврейскую траншею. На чистой, обшитой досками стене красовался плакат с предупреждающей надписью: «Вытирайте, пожалуйста, ноги! У нас таки Пасха».

Наскоро очистив свои валенки от налипшей на них грязи, оба лыжника вошли в траншею, осторожно ступая по свежевыкрашенным доскам нового, вычищенного до блеска пола.

— Шалом, госсияне! — приветливо улыбаясь, поздоровался Ермаков с отдыхавшими после очередной атаки музыкантами.

— Шалом! — ответило разом несколько хитро-улыбчивых голосов.

— Здрасьте! — осклабился навстречу своим подчиненным пристроившийся у входа в блиндаж Чушков. — По делу или как?

— По делам, по делам, — подтвердил заместитель, глядя на расположившегося в еврейской траншее, как у себя дома, взводного. — Баш на баш! Ченч! Бизнес, в общем…

— А, ну-ну, — кивнул Чушков, спешно пряча в карман своих грязных ватных штанов упаковку одноразовых пластиковых шприцев, и отвернулся к поджидавшим его госсиянам.

Быстро покончив с обменом, Чопик с Саньком присоединились к собравшимся в кружок вокруг болтавшего без умолку ефрейтора музыкантам.

— Это разве теперича у нас война! — говорил Чушков, беззаботно развалясь на подставленном ему стуле и смачно поплевывая себе под ноги. — Смех один! Не воюем, а воинскую повинность отбываем. Устав, мля, дисциплина. Субординация… Туда не ходи! Этого, мля, не тронь! Чего делать хочешь — не моги! По хатам не шмонай, баб не мацай, пленных не расходуй.

Вон в Климове недавно у хозяйки курицу украли. Ну, на водку сменять. Баба в крик: «Ой, люди добрые, да что же это делается! Средь бела дня грабють!..» И пошла, и пошла… Щеглов, мля, политрук увидал: «А ну, — говорит, — живо вернуть, где взяли, так-растак, и не позорьте, сволочи, высокого спиртармейского звания!» Гнида… А мы ее, курицу-то, все равно уперли, опосля — как уходить стали, так с собой и прихватили. И спирта канистру из сарая, и там еще…

И ведь это же из-за чего все! Ну ладно, я понимаю, мля, если бы снабжение хорошее. И мяса, и хлеба, и спирта — всего вволю было: ешь не хочу! Так нет же! Нет ничего. Вот и берут ребята, где что похуже лежит. А я так думаю, братцы, что раз при коммунизме все обчее, то нечего и орать! Раз мы за коммуну, значит, стало быть, не грабим, а обобчествляем! Не-е… — Чушков презрительно скривил губы и с размаху рубанул воздух грязной с растопыренными кривыми пальцами пятерней, — это теперича не война! Что ж это за война без шмона, без баб, без трофеев?! Вот в прошлом годе это была у нас война! Вот это мы повоевали, погуляли с братвой! Не война, а сахар, сало в шоколаде, да и только! Ни тебе комиссаров, мля, ни тебе штабов, ни начальства, ни законов! Кра-со-та-а!.. Даешь революцию! Бей ж… дермократов! Экспроприация экспроприаторов!.. Да… Делай чего хочешь — ешь, пей, гуляй, баб порти. Мы, когда с мужиками, помню, в Парашинске порядок наводили, революционный, тока-тока федератов из города выгнали, залетаем с ходу, кругом все горит. Дым, грохот, балки падают, дома рушатся, стрельба, пальба… Едешь, мля, на БТРе как король: магазины, мля, рестораны, все открыто, везде витрины вдребезги, двери настежь — заходи, бери!

Жрать захотел — без проблем! В любой магазин заскочил, мля, колбаса, масло, кура, сосиски-сардельки, водка, шампанское… Хозяин там выскочит, мля, или сторож какой, ну давай пальцы гнуть: «Это че такое? Да я ща, да вы, мля, куда лезете?!» Все дела… «Ты че, придурок, урод комнатный?!» — и раз, в носяру прикладом херак. Смотришь, лежит, мля, готов!

Сели, поехали. Едем пиво пьем, мафон слушаем. A Лexa Засранцев говорит: «Задолбал уже этот мафон, в натуре! Новый хочу!» Нет проблем! Тормозим, вылезаем… В любой магазин, в любой дом, в любую квартиру заходим. Че хочешь? — мафон, плеер, телик, планшет? Пажалста! Старый выкинул, новый поставил — и вперед!