И разом десятки бойцов, сорванных со своих мест его призывным криком, повыскакивав из траншей, с диким гиканьем и улюлюканьем устремились на врага. Не выдержав мощного натиска обрушивших на них град ударов, ловко орудовавших кирками и лопатами олигофренов, гайдамаки обратились в паническое бегство.

За ними гнались долго, с энтузиазмом, избивая всех подряд, отбирая у зазевавшихся узелки с салом и фляги с горилкой. Хохлы так и не смогли выбить десантников Дубакяна с занятого ими плацдарма. Глубоко зарывшиеся в землю москали отбили за день более десятка психических атак и не отступили ни на шаг. К вечеру на выручку к ним подоспели веселые магаданские бичи и с ходу ударили по совершенно деморализованным самостийщикам.

Пытаясь остановить наступающих, противник бросил против них свой последний резерв: противоударный еврейский полк имени Каина и Авеля и отряд инвалидов-колясочников, призеров летних паралимпийских игр в Сиднее, но и они не смогли исправить положение. Остатки разбитых наголову войск Центральной рады в беспорядке отступили на заранее подготовленные чернобыльские позиции. Ночью шедшие за ними по пятам части 6-й армии вступили в Чернобыль. Бойцов поразила открывшаяся перед ними картина хаоса и запустения. Пустынные, заросшие ивой и осиной улицы, мрачные бетонные коробки брошенных высотных домов, тонущих в окружении буйно раскинувшейся, неестественно густой растительности. Битые оконные стекла, снятые с петель двери, оборванные провода высоковольтных линий. Ни лая дворовой собаки, ни детского смеха, ни звона гитарной струны, ни огонька в окне. Только мертвая тишина да черные силуэты далеких энергоблоков Чернобыльской АЭС на фоне тронутого полоской алого закатного бархата горизонта.

— Слышь, ребята! Чего так тихо-то? — настороженно озираясь по сторонам, спросил у Сереги обеспокоенный Чушков, когда измотанная за день в тяжелых боях лыжная бригада вступила на улицы странного города, направляясь к указанному ей месту ночевки.

— Не нравится мне это, ой, не нравится! Вдруг засада? А?

— Да ну тебя, Чухня, не смешись! — оборвал его шагавший рядом политрук. — Это ж Чернобыль! Зона отчуждения. Здесь уже тридцать лет никто не живет. Как при Союзе реактор долбанул, так всех и выселили. Радиация!

— А, знаю-знаю! — весело ухмыляясь, подтвердил внимательно слушавший Серегино объяснение Калян. — У нас тогда еще стишок ходил:

Ускоренье — важный фактор,

Но не выдержал реактор.

И теперь наш мирный атом

Вся Европа кроет матом…

— Помню…

— Так это чего, мы теперь все умрем? — поежился вдруг почувствовавший себя очень плохо ефрейтор. — Ведь умрем, да?

— Не умрем! — уверенно отрезал Серега, едва сдерживая смех. — Мы ж тут ненадолго — ЧАЭС возьмем и дальше, на запад. Небольшие дозы радиации даже полезны для организма. Да и лекарство против этой дряни есть хорошее — поверь! Главное — вовремя принять.

Командир бригады генерал Дубакян позаботился о том, чтобы лекарство от радиации его героические подопечные получили вовремя и в нужном количестве. В расположение остановившихся на отдых в центральном городском парке десантников отправили резервные спиртовозы. Привезенный ими спирт был немедленно роздан всем спиртармейцам равными долями. Командирам до взводных включительно вручили флаконы с йодом и приказали проследить за тем, чтобы каждый боец в порядке профилактики вместе со своей порцией горячительного принял и соответствующую дозу этого медицинского препарата.

— Ну и на кой черт это нужно? — вопрошал в недоумении Чушков, разглядывая этикетку выданного ему флакона. — Это ж наружное. Написано же — «для наружного применения». Какого хрена пить-то его, я не понимаю? Дурость какая! Ну ка вот я сейчас…

Он замахнулся, готовясь выбросить бесполезную, по его мнению, склянку с йодом, но подскочивший к нему Сергей остановил невежду, крепко схватив за руку.

— Д-дай сюда! — сказал он, решительно отбирая у ефрейтора флакон. — Это для твоей же пользы, чудак. Водка с йодом — лучшее средство от радиации. Выводит из организма радионуклиды, предотвращает развитие лучевой болезни на ранней стадии у лиц, подвергшихся облучению.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво покосился на него Чушков, отходя в сторону в обнимку с полным котелком. — Врач, что ли?

— Дурак, это в десятом классе на ОБЖ изучают. Плюс в институте два года военной кафедры. Понял?

— Слышь, у кого покурить есть? — прервал Серегины научные рассуждения подошедший откуда-то из темноты Калян. — А то курить охота, а сигарет нет.

— Калян! Ты? Очухался! — Колесов радостно обнял бледного, с перевязанной головой, едва стоявшего на ногах друга. — Ну, молодец!

Они разбудили пристроившегося на соседней скамейке Чопика, стрельнув табачку, присели рядом.

— Дожили! — буркнул недовольно Сергей, разглядывая рассыпанный на ладони самосад. — Покурить нормально нельзя. Слышь, Чоп, у тя хоть бумажка-то есть, завернуть?

— Ща, погоди, — сонно отозвался тот, достал из-за пазухи растрепанную, без обложки, книжку и, оторвав для себя крайний лист, подал ее помполиту. Тот взял тоненькую, без начала без конца тщательно очищенную от остатков переплетного корешка тетрадку, повертев ее в руках, прочел на первой странице: «Часть III. Вечер и Даль. К двенадцатому часу Тави вернулась в Сан-Риоль», спросил удивленно: — Ты чего? Читаешь, что ли?

— А? — рассеянно отозвался Чопик, ловкими пальцами сворачивая толстую самокрутку.

— Где, говорю, Грина взял?

— Какого Грина? — вопросительно уставился Ермаков на Сергея.

— А, это?! Да в Бородянске, в госпитале, в туалете нашел. Дай, думаю, хоть на самокрутки там или задницу подтирать возьму — чего добру пропадать. А че, удобно: почитал — покурил, почитал — подтерся. Я всегда так книги читаю. В детстве, помню, мать в библиотеке уборщицей работала, много книг домой приносила. Старые все, пятидесятых годов, шестидесятых, там. Ну, я книгу возьму, в туалете на бачок смывной положу, и она там у меня лежит. Как в туалет пойду, сяду на унитаз и читаю… Потом страницы, которые прочитал, вырву, подотрусь и в толчок их…

— Хорошее у тебя детство было! — весело хмыкнул политрук, отдирая от тетрадки два листка для себя и для Каляна и передавая остатки назад владельцу.

— Да-а… Весело, весело было… — мечтательно улыбнулся Чопик каким-то своим особенно приятным воспоминаниям, пряча тетрадку во внутренний карман фуфайки, — ве-се-ло… А че?

— Да ниче, — отмахнулся Серега, весь погруженный в чтение своего листка. — Вот послушай, чего пишет: «Где слабый ненавидит — сильный уничтожает. Воля и золото говорят теперь между собой: совершите траты необходимые, быть может, безумные, но помните, что нет спасения без борьбы…» Будто про нас сказано!

— Не знаю, — лениво улыбнулся Ермаков, закуривая.

— Воля и золото… воля и золото… — повторил политрук задумчиво, словно соображая что-то, — как думаешь, кто победит, воля или золото?

В голосе его не было иронии, он глядел на друга серьезно и внимательно.

— Не знаю… — все так же лениво улыбаясь, отвечал тот, — у кого бабок больше, тот и победит.

Серега скривился от досады.

— Безграмотный ты человек! — сказал он, возвращая своему лицу прежнее насмешливое выражение. — Думать надо было над книжками-то, а не задницу ими подтирать!

— Да ладно, че ты! — отмахнулся батька, делая глубокую затяжку и выпуская изо рта большие неровные кольца табачного дыма. — Шучу конечно! Победит тот, для чьей победы в данный момент существуют объективные исторические предпосылки…

— Ничего себе! — Сергей даже присвистнул от удивления. — Ишь ты, как заговорил, прям как по писаному!

— Ну так! — довольно хмыкнул, Чопик с ухмылкой. — Сам же помнишь, на лекциях рассказывал: пять признаков революционной ситуации… объективная реальность, субъективная реальность… Базис, надстройка…