Обнадежив пациента подобным образом, он отправился дальше, распорядившись перевести выздоравливающего в общую палату к давно поджидавшим его возвращения друзьям.
Доктор сдержал обещание: через две недели после этого разговора в госпиталь к друзьям приехал лично командующий Центральным фронтом маршал Вязов. В актовом зале лечебницы в торжественной обстановке, в присутствии широких слоев пьяной бородянской общественности маршал вручил воскресшим героям заслуженные награды.
— Вы, товарищ Ермаков, герой! — взволнованно сказал Вязов, с чувством, крепко пожимая ему трясущуюся с перепоя руку и троекратно, по-русски целуя его в губы своими слюнявыми, пьяными, с белым липким налетом в уголках губами. — Настоящий, всамделишный, каких немало у нас и которыми по праву гордится наша молодая Советская Республика. Спасибо тебе, солдат! Спасибо за то, что ты родился в этой стране и разгребаешь за нас это дерьмо, которого мы, по чести сказать, навалили выше некуда.
— Да я что! — скромно потупившись, отвечал Чопик, немного смущенный прикованным к нему всеобщим вниманием. — Это разве героизм! Вот литру спирта на спор залпом выдуть — это героизм! А с политруком товарищем Колесовым — нигде не пропадешь! Если бы не он, то и подвига-то никакого не было бы…
После небольшого праздничного фуршета обалдевшие от счастья друзья в сопровождении веселых сестер-практиканток отправились в соседнюю с больницей пивнуху «Два ерша». Праздничное гулянье продолжалось весь вечер и всю последующую ночь. Пили много пива, водки и самогона. Обмывали награды, целовались с пьяными практикантками, пели хором «Вот кто-то с горочки спустился» и блевали по очереди с деревянного заваленного пробками и окурками крылечка. Под конец, упившись до состояния буйной веселости, Чопик почувствовал резкий прилив внутренней энергии и потащил всех танцевать. Обожравшегося тушенкой Жирабаса пришлось, правда, к вящему неудовольствию командира, пинками выталкивать на середину зала, но зато изрядно поднаторевший в свое время на студенческих дискотеках Сергей оказался прекрасным, неутомимым танцором и своими невероятными танцевальными выкрутасами привел товарищей в неописуемый восторг.
— Не, Серый, ты молоде-ец! — говорил Ермаков, восхищенно глядя на усталого и потного, но веселого и довольного политрука, когда, наплясавшись до упаду, герои вернулись назад за столик. — И по жизни, и за политику там, и ваще. Наш мужик, короче…
— Да ладно, чего, — тяжело дыша и отирая рукавом сырое от пота лицо, слабо улыбался Сергей. — Ты тоже ниче, корефан. Я сначала, как вас в Спиртпросвете увидел, ну, думаю, дебилы какие-то. Какого хрена им надо?! А потом гляжу — не, наши ребята, бойцы. И стремятся тоже. Надо помочь…
— Мы тя тоже сначала не очень-то, — вклинился в разговор вконец окосевший от обилия выпитого Санек, — че, думаем, за хмырь? Гриб какой-то! А послушали тебя, как оно все на самом деле на всемирном фронте классовой борьбы с врагами всего спивающегося человечества обстоит… Грамотный пацан-то, оказывается! И пьет нехило, ничего, что с виду дохляк!
— Ладно, чего говорить! — перебил Санька Чопик, не сводивший любовно-восхищенного взгляда с пускавшего в пустую пивную кружку пьяные пузыри едва державшего голову политрука. — Серега — это мозг! Вон в Мосхве какой маневр придумал — офигеть не встать! Я после того случая сразу себе сказал — это реальный пацан, а не труба на бане!..
— Слышь, Серега! — он приподнялся со стула и, обняв обеими руками пьяного, готового заснуть товарища за плечи, полез целовать его взасос синими, распухшими от пьянки губами.
— Слышь, Серега! Я тебя уважаю! Ты кре-ме-ень! Реальный чувак, конкретный, не то что некоторые…
— Я вас, мужики, тоже всех люблю, — слабо улыбаясь, отвечал помполит, тщетно пытаясь высвободиться из крепких пьяных объятий Чопика, в порыве нежных чувств немилосердно коловшего его своей жесткой щетиной. — Нет, правда-правда! Отвечаю! На пацана!..
— А давайте, мужики, знаете что? — предложил неожиданно совершенно растрогавшийся Ермаков. — Давайте мы с вами это, того… Давайте создадим свое братство Морского полосатого волка! Мы же с вами команда! А?! Ну чтоб всегда вместе, чтобы ни случилось! Один за всех и все за одного.
— Ништяк! — поддержал Санек это предложение. — Давай прям щас!..
— А почему «морское»? — с трудом ворочая языком и плохо выговаривая слова, осторожно поинтересовался Калян, отставляя в сторону недопитую стопку с самогоном. — И это, почему волка, да еще и полосатого?
— Так ведь слышали, наверное, говорят, «морские волки», ну то есть герои, типа там, и все. А полосатый, потому что морской, ну, в тельняшке, значит, — пояснил батька, энергично размахивая руками. — Все пучком!
— А мы-то здесь при чем? — возмутился было Калян. — Я в стройбате служил. У меня и тельняшки-то нет.
— Так я же старый мареман! — скромно пояснил краском непонятливому корефану. — Я ж с трал флота, ты что, братишка?!..
— Ништяк, ништяк! — одобрительно закивал Санек и первый подал командиру руку. — Давай, вместе всегда! Бля буду, не совру!
— Век моря не видать! — воодушевленно подхватил Ермаков, накрывая своей потной ладонью его потную ладонь. — Серый, ты?!
— Честное благородное… — пролепетал Сергей, с трудом ворочая языком.
— Заметано, — веско и не по-детски серьезно подытожил Калян, присоединяясь к общему рукопожатию.
— Жирик, ты с нами? — поинтересовался Чопик, пихнув локтем в бок задремавшего на приставленной к стене широкой деревянной лавке Жирабаса. — Харэ спать! Все на свете проспишь!
— Угу… — буркнул разбуженный немилосердными подзатыльниками почти невменяемый пожиратель тушенки. И, подержавшись немного за предложенную ему сложную фигуру из восьми рук, бухнулся назад на лавку, громко захрапев самым бесчестным образом.
— Ну и зашибись! — резюмировал батька, разливая по кружкам остатки самогона. — Обмоем!..
Обмывали все утро и весь день. Когда кончилась причитавшаяся Ермакову, как герою-орденоносцу, спиртпремия, продали в каком-то притоне свои новенькие, блестящие эмалью и бриллиантами ордена и продолжили кирогаз. Из вытрезвителя в больницу командир заградителей вернулся уже знаменитым. Весть о появлении в Бородянске легендарного героя последних боев, отстоявшего Тамбов и спасшего, по словам маршала Вязова, весь фронт, всю молодую Советскую Республику от неминуемой катастрофы, молнией разлетелась по городу. Руководство спиртлечебницы завалили заявками о проведении встреч с героической пятеркой. Школы и детские сады, заводы и фабрики, НИИ и спиртлечебницы, воинские части и психдиспансеры — все наперебой оспаривали друг у друга право первоочередного общения с застрявшими в провинциальной дыре легендарными бойцами.
Снова, как и год назад в Питере, бывший анархист оказался в центре всеобщего внимания. Встречи, митинги, собрания, фуршеты и церемонии возложения венков следовали друг за другом. Под усиленный охраной сотрудников местной Спиртчека он разъезжал по городу в переполненном автозаке, выступал по линии Спиртпросвета перед большими и не очень большими аудиториями, выпивал и закусывал в буфетах и ресторанах, фотографировался, раздавал автографы, стрелял цигарки по пивнухам и коллекционировал телефончики безумно влюбленных в него многочисленных поклонниц.
Областная газета «Пьяный путь» напечатала большую статью о жизни и удивительных приключениях нового поп-идола. Известный бородянский поэт Максим Спиртянский посвятил подвигу тамбовской пятерки эпическую поэму «Пятеро пьяных», одна из бородянских улиц по решению Спиртсовета была переименована в улицу Ермакова, а сам герой стал почетным гражданином города.
Взамен пропитых им медалей за оборону Мосхвы, за оборону Тамбова и штурм Козельска, а также ордена Зеленого Змия умельцы из Ассоциации жертв пенитенциарной системы сделали Чопику татуировки — точные копии утраченных оригиналов. Идея эта пришлась ему по душе, и он твердо решил впредь никогда не получать наград, если таковыми его отметят за новые ратные подвиги, а накалывать их на груди в натуральную величину и в цвете, дабы всегда иметь при себе реальные и бесспорные доказательства своего беспримерного геройства.
