— Да нам на твоего Губанова — начхать! — выскочил вперед уставший от долгих препирательств Санек и ткнул очкастого завхоза наганом в бок. — Анархисты-спиртопофигисты не признают авторитетов! Сказано тебе — пошли вон! Где эти засранцы? Там?.. — он кивнул в сторону занавеса, из-за которого слышались приглушенный многоголосый шум и тоненький детский смех:

— А ну! Пусти!..

Оттолкнув старуху, Санек сделал шаг в сторону занавешенного дверного проема, но командир остановил его:

— Погодь! Не пори горячку! Незачем детей пугать! — Обращаясь к женщинам, сказал спокойно и холодно: — Я сам пойду и скажу им, чтобы шли собираться.

Не дожидаясь ответа, шагнул через порог и, оказавшись по ту сторону занавеса, огляделся по сторонам. В тесном полутемном зале на длинных деревянных скамьях, тесно сгрудившись перед маленькой, едва освещенной тусклым желтым светом сценой, сидели дети. Стараясь не шуметь, он прошел между рядами; протиснувшись поближе к сцене, присел осторожно на свободное место с краю. Дождался, когда глаза привыкнут к темноте, и пригляделся повнимательнее. Здесь и вправду были одни только дети. Маленькие, совсем маленькие, трех, четырех, пяти лет. Все плохо, но аккуратно одетые; все в старом, перешитом и заплатанном, но чистенькие и хорошенькие. Кто с бантиком в волосах, кто с обсосанным кусочком печенья или сахара в малюсеньких пухленьких ручках. Всецело поглощенные происходящим на сцене, они не замечали ничего вокруг; реальный мир, казалось, перестал существовать для них. И сами они не существовали в нем, растворившись в окружающей их волшебной, сказочной действительности.

На сцене большой лохматый, преувеличенно злой и кровожадный волк, только что слопавший несчастную бабушку, громко кричал зверским голосом, широко раскрыв красную клыкастую пасть!

— А вот я вас сей час съ-е-е-ем! — И страшно щелкал зубами. В ужасе отпрянув назад, дети испуганно визжали, зажмуривая глаза. Рядом с Чопиком маленькая белокурая девочка с розовым кукольным личиком, в кукольном платьице и с таким же кукольным бантиком на голове глядела на волка широко раскрытыми глазками, скривив губки, накуксившись, готовая заплакать от страха.

Чуть поодаль коротко стриженный длинношеий с оттопыренными ушами мальчик лет пяти-шести растерянно вертел головой по сторонам, словно ища у окружающих ответа на какой-то мучавший его вопрос. Его сосед помладше, закрыв лицо ладошками, осторожно выглядывал в щелку между пальцами, смешно взвизгивая при каждом удобном случае.

А на сцене уже появляется охотник с ружьем и в шляпе, и волк трусливо прячется от него под кровать.

— Где этот разбойник? — кричит охотник обращаясь к удивленно примолкшему в ожидании развязки залу. — Ну-ка, дети! Скажите мне, где он прячется? Вот я его, негодника!

— Вот он, вот он! — хором кричат дети, пальцами показывая на трусливо жмущегося к краю ширмы злодея. — Вот он!..

— Где, где? — переспрашивает не замечающий волка охотник.

— Вот, во-о-от! — кричат дети во всю силу своих маленьких легких.

— Ага! — восклицает охотник, подскакивая к волку с ружьем наперевес. — Вот ты где! А ну говори, зачем съел бабушку? Зачем слопал Красную Шапочку? Вот тебе! Вот! На, получай! — И принимается колотить присмиревшего волка что есть мочи. Тот смешно морщится от боли, дрожа всем телом, закрывает морду большими когтистыми лапами. Дети смеются. Им весело. Страх исчез, ушел, его нет. Его и не было, наверное! В самом деле, разве можно бояться этого маленького, жалкого, смешного и трусливого волка? Да он же совсем не страшный! Полноте! Да мог ли он вообще кого-нибудь съесть?!

И вот уже девочка с кукольным личиком перестала кукситься, и глазки ее заблестели, загорелся в них веселый, радостный огонек. И мальчик с оттопыренными ушами, придя в совершенный восторг, вытаращился на сцену и смотрит не отрываясь. А его пугливый сосед, открыв глаза, захлопал в ладоши и отчаянно колотит по полу обутыми в старые, стоптанные ботинки ножками…

Не выдержав натиска, волк выплюнул бабушку с внучкой и бросился наутек. Зал радостно взревел. Все затопало, захлопало, запищало наперебой…

Сидя на самом краешке жесткой скамьи, Ермаков рассеянно глядел на этих детей, на их светлые, чистые, открытые лица, их широко распахнутые, такие же чистые и светлые глаза, их искренние радостные улыбки и забывал обо всем, что волновало его минуту назад, что занимало все его мысли, все его существо. Забывал о важных делах, требующих немедленного решения, о холоде, голоде, крови и человеческих страданиях. Здесь сейчас ничего этого не было. Были только дети. Самые простые, самые честные, самые добрые существа на свете с обостренным чувством справедливости, с чувством острого неприятия жестокости, всякого насилия, всякой грязи и грубости.

Чуждые злобы, зависти, ненависти; не способные лгать и выворачиваться наизнанку ради достижения сиюминутной мелкой выгоды. Не испорченные нашей сумасшедшей жизнью, не тронутые еще окружающей их со всех сторон подлостью.

И что-то из них будет потом?! Кто-то вырастет из этих маленьких почти святых людей? Какие великие поэты и ученые, какие гении и уникумы? Какие убийцы и садисты получатся со временем? Какие палачи и предатели, прожигатели жизни и ловцы удовольствий?!

Сколько добра они сделают? Сколько радости подарят людям? Сколько горя и страданий принесут, сколько зла причинят?

Столько, сколько мы в них заложим теперь; столько, сколько увидят они от нас хорошего и плохого, столько и во сто крат больше вернут нам сторицей! Чаще, чаще бы надо заглядывать нам в детские лица. В них как в зеркале отражается наше прошлое, наше настоящее. В них можно увидеть наше будущее. И от нас зависит, каким оно будет.

В какой-то момент батька был близок к умилению…

Поднявшись с лавки, он тихо пробрался к выходу. На сцене куклы хором распевали веселую песенку.

— Чего это они у вас худые такие? Не кормите, что ль? — бросил поджидавшим в коридоре воспиталкам.

— Почему не кормим? — принялись оправдываться те. — Просто с продуктами плохо. Спиртсовет выделяет раз в неделю, но нормы — сами понимаете… Вот, сегодня еще только шестое, а второе готовить уже не из чего!

— А кухня у вас где? — спросил Чопик, поглощенный какими-то своими мыслями.

— Внизу! После раздевалки по коридору вторая дверь направо. Но у нас, правда, ничего нет, — забеспокоилась пожилая дама, — вы же не станете отбирать у детей последнее?!.

— Спускайтесь туда. Мы сейчас вернемся. — И, отвернувшись, застучал каблуками по шаткой, со стертыми ступеньками лестнице.

На улице, подойдя к автобусу, спросил у сидевшего на подножке в раскрытых дверях Жирабаса:

— Жирик, скока у нас тушенки осталось?

— Какой? — предчувствуя недоброе, страдальчески поморщился Жирабас.

— Которую в Карачаеве на оптовом подломили!

— Двенадцать ящиков. А че?

— Давай сюда шесть! — скомандовал батька строго. — Коробку печенья. И шоколада коробку, скока там — по сто плиток, кажется? — И, заметив отразившееся на лице обжоры недовольство, скомандовал: — Живо давай! Бегом!

Жирик поспешил исполнить приказание, выставляя ящики на асфальт.

— Пошли! — коротко рыкнул командир, поднимая сразу два ящика. Санек с Жирабасом послушно последовали за ним нагруженные таким же образом. Сзади заторопился Калян с печеньем и шоколадом в руках.

— Вот! Здесь тушенки немного… — пояснил Чопик удивленно взиравшим на принесенные ящики теткам, встретившим его в отведенной под столовую комнате, — варите суп; второе… К чаю тоже печенья. Щас представление кончится — шоколад детям раздайте, пусть порадуются!

— Спасибо! — пролепетала растерявшаяся от неожиданности очкастая воспитательница. — А как же с жильем? Вы нас оставляете?

— Оставляем. Поищем чего-нибудь! — согласно кивнул атаман. — Живите себе! И не забудьте сейчас шоколад раздать! Я вас прошу! Скажите, от всех анархистов Центрального Нечерноземья и лично от батьки Чопика подарок!